Если не вспоминать детство, счастливые дни моей жизни связаны с Физтехом. Товарищи, друзья, учителя, с кем я прожил, теперь уже можно сказать, отпущенную мне жизнь, – с Физтеха или связаны с Физтехом.

В сентябре 1951 года я приехал в Долгопрудный студентом первого курса и поселился в общежитии, а покинул его в ноябре 1962 года, когда уже был ассистентом кафедры механики МФТИ.  Потом стал доцентом, потом профессором Физтеха. Почти все мои ученики – физтеховцы. … Среди них старые, лучшие, любимые ученики, теперь уже доктора наук.

…Всю жизнь ощущаю, что воспитан, даже сделан Физтехом.

Мы ощущали свою избранность во многих направлениях, свойственных тогдашнему образу жизни. Самый высокий конкурс на вступительных экзаменах в стране, двух-этапная система вступительных экзаменов, самая высокая стипендия, общежитие, которое предоставлялось даже москвичам, подача автобуса для поездки на базовый институт (правда, на нас это благополучно и закончилось), огромное количество аудиторных часов в неделю, но право свободного посещения (за исключением общественных наук), возможность пользоваться чем угодно на экзаменах (за исключением общественных наук) и беспощадность экзаменаторов (стипендии не лишали за тройку). Тогда нас было немного, не более трехсот человек.

Нашы базы были в ведущих институтах, мы чувствовали причастность к высокой науке, к задачам государственной важности, были уверены, что найдем там место для работы и возможность совершенствоваться в области, связанной с военными приложениями. Даже закрытость, секретность Физтеха рождали легенды, что укрепляло ощущение избранности.

По-моему, идея избранности благотворна, несмотря на все издержки. Она помогает жить и работать ……  На ощущении избранности покоится научное самосознание, которое дает уверенность, что научное направление, которое ты начинаешь, а потом развиваешь, если обнадеживают результаты, необходимо и интересно.

Недавно по телевидению в какой-то программе последних известий рассказывали о традиционном 24-часовом футбольном матче между факультетами Физтеха. Рассказывали весело, доброжелательно и уважительно, как проводят свободное время студенты одного из лучших вузов страны… …

Общежитие на Физтехе было очень неплохим по тем временам. Я прожил одиннадцать лет в физтеховском общежитии, и, по крайней мере, наполовину обязан ему своим воспитанием. Хорошим ли, плохим –  не мне судить, но я вспоминаю общежитное бытие неизменно с самым теплым и благодарным чувством.

Одно время было популярным жить коммуной. Скидывались, покупали продукты, дежурный готовил завтрак, обед и ужин. Питались вместе всей компанией. Так получалось дешевле, интереснее, веселее и даже как-то душевнее. Бывало так, вечером поужинаем, а известно, когда кони сытые, они бьют копытами. В комнате тарарам, подушки летают, а один из нас сидит и из Гюнтера задачки решает, не потому что задание горит, а так – интересно.

На младших курсах в общежитии мы невольно продолжали учиться друг у друга. На курсе были «звезды» – очень сильные ребята, и общение с ними, но и не только с ними, много мне давало. И просто помощь в решении трудных задач, и то, что обсуждая какой-то вопрос, часто вместе лучше понимали его. Помню, что те москвичи, кто не жил постоянно в общежитии, часто переселялись туда накануне контрольных и экзаменов.

Но главное – я видел, что уровень работы наших «звезд» выше, интересы – шире, и невольно тянулся за ними.

На Физтехе была неплохая библиотека (на старших курсах я неожиданно откопал в ней полное собрание сочинений запретного тогда Гамсуна). Мы любили вечером или днем во время сессии забраться в пустую аудиторию, запереть дверь стулом и заниматься. Почему-то особенно помню, как Юра Молин, теперь академик РАН, бывший директор Института химической физики и горения СО РАН, в зеленом байковом лыжном костюме с огромной кипой книг ищет пустую аудиторию.

Я пришел на «базу» в Центральный институт авиационного моторостроения (ЦИАМ) в 1954 году. Если правильно говорят, что образование – это то, что остается у человека после того, как он забудет, чему его учили, то физтех получает образование на базе. Там его не учат в традиционном смысле, там ему прививают комплекс самостоятельности или неполноценности – что получится, зависит от него самого.

На правильной базе всегда чего-то не понимают. Есть выдающиеся личности, которые понимают все, но они уже бросили работать. Студенту говорят, есть такая-то задачка, которую позарез надо бы решить, а чтобы войти в курс дела, надо почитать то-то и то-то. И отпускают. Он может больше не приходить вовсе, тогда через некоторое время его задачку дадут кому-то другому, тот ее решит и будет решать другие, новые задачки, пока не ослабнет или не умрет. Если студент приходит часто с одним и тем же вопросом: «А как делать?» – по первому разу ему примерно объяснят, как делать и где можно найти подробное объяснение, но второй раз дадут понять, что вопрос его глуп и отвлекает людей от дела. Если же студент решит задачу, это будет воспринято как должное, и ему дадут новую, потруднее.

Однажды он придет и расскажет, что сам рассмотрел и решил такую-то задачу, с этого момента он становится на базе своим.

…Официально считается, что система базовых кафедр в научно-исследовательских институтах прививает выпускникам Физтеха навыки самостоятельной научной работы. По-моему, база делает и нечто большее – приобщает студента к научной школе. Не беда, что не каждый потом останется работать на базе – что-то от духа школы в нем сохранится, где бы он ни нашел себя.

Научные школы, прежде всего, славны своими достижениями, а уровень достижений автоматически устанавливает высоту планки научных притязаний и требований к качеству работы. Но, кроме того, школа – это и обаяние личности ее главы, под влиянием которого складываются научные вкусы: чем стоит заниматься, а чем – никогда, что такое хорошо и что такое плохо, и как относиться к коллегам.

…Теперь студент приходит на базу, и мы должны учитывать, что он половину времени тратит, прирабатывая на жизнь программистом в каком-нибудь банке. А науку нельзя делать между прочим!

Приходят ко мне студенты третьего курса знакомиться со специализацией. Я рассказываю им о том, что наша сверхзадача сделать математическую экономику подобной математической физике, о системе моделей, которые требуют знания и теории случайных процессов, и нелинейного анализа, об условиях существования макроэкономических структур, которые сводятся к нетривиальным задачам из дифференциальной геометрии и теории обратных задач, показываю, как с помощью модели можно в явном виде показать причины того, что творится в нашей экономике. Они слушают вроде бы с интересом, а потом спрашивают: «А есть спрос на эти работы?» Отвечаю: «Нет, но я убежден, что эти работы нужны и для науки, и для будущего России, поэтому мы их продолжаем, несмотря на то, что могли бы заработать больше, делая значительно менее квалифицированную работу, на которую сейчас есть спрос». И думаю: а найдется ли среди них хоть один, кому мои слова западут в душу?

Выпуск №5(1875)-15.03.11.