Одним из главных принципов уникальной «системы Физтеха», заложенной в основу образования в МФТИ, является тщательный отбор одаренных и склонных к творческой работе представителей молодежи. Абитуриентами Физтеха становятся самые талантливые и высокообразованные выпускники школ всей России и десятков стран мира.

Студенческая жизнь в МФТИ насыщенна и разнообразна. Студенты активно совмещают учебную деятельность с занятиями спортом, участием в культурно-массовых мероприятиях, а также их организации. Администрация института всячески поддерживает инициативу и заботится о благополучии студентов. Так, ведется непрерывная работа по расширению студенческого городка и улучшению быта студентов.

Адрес e-mail:

«Наше место в инновационной цепочке – это «долина смерти»

Ректор МФТИ Николай Кудрявцев о ЕГЭ, инновациях и взаимодействии с бизнесом
Интервью сайту Slon.ru 7 июня 2010 года

Глава Рособрнадзора Любовь Глебова считает, что интерес к техническим специальностям растет: число школьников, которые в этом году будут сдавать ЕГЭ по физике выросло на 15%, по химии – на 31%. Но этот рост еще не означает роста числа абитуриентов, говорят эксперты. По некоторым оценкам, доля школьников, выбирающих технические вузы, так и останется в пределах 20%.

Российское техническое образование может пострадать и в силу демографического спада, из-за которого с каждым годом все сложнее конкурировать за хороших студентов. Многие смогут рассчитывать только на троечников, которых будут обязаны принять из-за отсутствия конкурса.

Ректор одного из ведущих технических вузов – МФТИ – Николай Кудрявцев рассказал Slon.ru, стоит ли техническому образованию бояться плохих студентов, как обходить ЕГЭ, который мешает принимать выдающихся абитуриентов, почему иностранным ученым интереснее в Москве, чем в Париже, и почему не стоит ждать появления элитной российской физтехшколы.

БОРЬБА ЗА АБИТУРИЕНТА

– Есть большой риск, что из-за демографического кризиса шансы поступить в вуз окажутся даже у слабых абитуриентов. Как будете бороться с этим?

– У нас просто конкурс высокий, с низкими баллами к нам не поступите. Поэтому мы особо не переживаем. У вуза есть возможность выставлять минимальный балл по ЕГЭ. У нас он – 60.  Но я знаю, что у других такие проблемы существуют.

Как быть вузам, у которых есть проблемы?

– На 10 000 жителей у нас должно быть около 150 студентов. У нас – больше 200. Государственные вузы сейчас все имеют платный прием. В  государственных вузах около 50% студентов, а в некоторых случаях больше, платят за обучение. И появились частные вузы. Когда сильно расширился прием, то это автоматически привело к снижению качества. А потом мы начинаем говорить: почему слово «инженер», которое в переводе означает «гениальный», девальвировалось? Почему слово «ученый» девальвируется?

Сейчас нам выпускников не хватит, чтобы укомплектовать прием во все вузы. Объективно в трудной ситуации окажутся вузы, где много филиалов. Вузы будут вынуждены бороться за своего абитуриента. Это, в принципе, хорошо. Но существует масса специальностей, таких как высококвалифицированные рабочие, – колоссальный дефицит таких специалистов. Все стремятся получить высшее образование, а рынок труда требует и других специалистов – со средним образованием.

– Вы не планировали сокращать набор?


– Знаете, мы в последние годы набор увеличиваем. Сейчас он превышает золотое время Советского Союза, когда был расцвет науки и всего остального, потому что ребята к нам идут. С другой стороны, у нас же система базовых кафедр, на старших курсах студенты делают свои работы на уровне базовых кафедр. Раньше это были академии наук, отраслевые научные центры. Сейчас отраслевые центры стали акционерными обществами, частные компании появились, зарубежные компании. Они приходят с просьбами; у нас очередь стоит открывать эти базовые кафедры. Мы далеко не всем кафедры открываем. Но часто, когда мы смотрим на проблему в комплексе, на важность этого направления, мы вынуждены это делать, приходится увеличивать набор студентов.

Как вы определяете, кому откроете кафедру, а кому – нет?

–  Это по-разному. Если взять Академию наук – это наш системный партнер, у нас где-то 40% кафедр в Академии. Скажем так, мы смотрим на актуальность того или другого направления, в котором данное научное заведение работает. Смотрим на личность. Во главе кафедры должен стоять признанный ученый. Смотрим на востребованность специалистов по этой специальности. Если говорить о коммерческих технологических компаниях, то в «Яндексе» мы открыли 2,5 года назад кафедру. Им нужны специалисты для работы по их технологиям. «1С» – там тоже мы кафедру открыли.

Некоторое время назад мы убеждали крупные коммерческие организации, что им самим надо готовить специалистов для себя, доучивать. Грубо говоря, мы даем фундаментальные знания, а специальность им надо давать самим. Это проблема не только наша, но и всего мира, той же Америки. Там тоже есть высказывания, что университеты плохо готовят. Происходит очень большое запаздывание. Если я педагог, если я сам не работаю на переднем крае этой специальности, науки, технологии, то откуда я получаю информацию? Из книжек, а книжки пишутся после того, как много что произошло. Вы начинаете учить студентов  тому, что было актуально 10 лет назад, в лучшем случае.

– Но компании хотят получить готовый продукт.


–  У человека, который может обучать на месте, и так рабочий день занят, масса проблем, это дополнительная работа. Которую он может быть и хочет, но у него часто просто времени не хватает. А в компании не готовы ему снижать другую нагрузку, потому что считают это второстепенным. И они получают специалистов, чья подготовка отстает, это тормозит развитие компании. С некоторыми компаниями мы 4 года работали, убеждали, что им нужно это делать (участвовать в подготовке).

К чему пришли?

– Мы даже факультет открыли в компании IBS. Там преподавателей набрали со всей Москвы. Наших процентов 20, а то и меньше. Выбирают лучших преподавателей, там есть люди, которые работают в реальном бизнесе. Для нашего бизнеса очень важно осознание, которого в целом нет, – что компании должны готовить сотрудников для себя. Тем самым они получают колоссальное стратегическое преимущество.

– Часто приходится сталкиваться с критикой со стороны работодателя, что не так подготовлены выпускники?


– Поскольку у нас готовят специалистов сами работодатели, то в таком виде, как вы сказали, – нет. Но для нас очень важна обратная связь. У нас нет работодателя. У нас работодатель – это базовые кафедры. Они готовят сами для себя. Если они скажут, что мы готовим не так, то я им скажу: возьмите зеркало и посмотрите – вы же сами готовите. Но постоянно возникают вопросы, как учить, чему, какие предметы по специальности. Есть много альтернатив. Эта дискуссия идет постоянно. При распределении студентов по кафедрам мы процесс контролируем. Если кафедра готова принять 7–10 человек, то 20 туда посылать нельзя.

– Что же делать, если все хотят учиться на одной кафедре?


– Здесь должны вмешиваться старшие товарищи. У нас была популярна физика плазмы, другие кафедры занимались не физикой плазмы, но достаточно близкими к ней направлениями, по духу, по методам. Мы просто ребятам объясняли это. Приоритет, конечно, имеют те, кто хорошо учится. А перераспределить можно только методом убеждения. Не помню ни одного случая, чтобы мы чисто административно кого-то куда-то загоняли.

ЕГЭ ПРОТИВ ВЫДАЮЩИХСЯ

– Вы полностью перешли на Болонскую систему?


– Я – ректор с 1997 года, и физтех переходил еще до меня на эту двухуровневую систему. А перед тем, как он переходил, у нас был внутренний бакалаврский диплом. Его называли «куриными лапками» (диплом назывался греческой буквой «фи», в народе его называли «куриные лапки»). Это было совершенно нелегитимно. Но после 4 курса мы эти дипломы вручали, и они даже среди работодателей пользовались очень большим спросом. Когда я был избран ректором, то процесс перехода на двухуровневую систему был на полпути. В институте одни были за, другие – против. Была дилемма, переходить или нет. Мы решили переходить. Для меня основной аргумент был, что уже сделана большая работа по этому переходу, не хотелось труд предшественников пускать в мусорную корзину.

Если говорить о двухуровневой системе, то у нас рынок труда не совсем приспособлен к ней, все делается медленно. Но, в принципе, это очень разумно. Что значит бакалавр на физтехе? Бакалаврская часть дипломной работы уже имеет контуры нормальной научной работы. Большинство бакалавров у нас становится магистрами, потому что невозможно ни инженера подготовить за четыре года, ни научного работника. Но как промежуточный финиш это очень важно.

– Почему, на ваш взгляд, многие технические вузы противятся переходу на систему 4+2?


– Проблема более простая: боятся потерять нагрузку, боятся потерять часы, соответственно деньги. Есть опасение, что министерство возьмет и на магистратуру уменьшит число мест – как и должно быть на самом деле.

У вас пропорционально соотношение мест в бакалавриате и магистратуре?

– Сейчас пока да. Но на самом деле, мы все-таки ребят отчисляем. Программа сложная, не все могут учиться. Хотя отчисляем – это, наверное звучит неправильно, они чаще всего переходят в другие вузы и чаще всего с нашей помощью. Это не значит, что студент плохой. Дети в таком возрасте развиваются очень неравномерно. Кстати, все выдающиеся выпускники физтеха на вступительных экзаменах не имели выдающихся результатов.

Раньше не было проходного балла, отбор проводила комиссия. Приезжал парень или девушка из глубинки, у него не было возможности подготовиться, как в Москве, но видно – талант. Из таких вырастали наши лучшие выпускники. Физтех-то силен больше провинцией. Сейчас ругают, говорят, что то время было лучше. Но сейчас в 2000-х годах ребята стали лучше, и количество отчислений у нас сильно упало. Они более прагматичные стали, им не в кайф терять время впустую.

Но что нужно делать сейчас: у нас очень низкая академическая мобильность. Нас сейчас прессингует министерство – и правильно делает, – чтобы магистратуры ведущих вузов брали не только своих выпускников из бакалавриата, а всех. Мы специальную кампанию проводим, не могу сказать, что дело идет очень быстро . Но процентов 10 мы набираем из других вузов.

– Вы говорили, что выдающиеся выпускники поступали к вам со средними баллами. Как сейчас, когда прием идет на основе ЕГЭ, бороться за выдающихся? Выявить мотивацию теперь не получается, при поступлении видны только баллы.


– Мы находимся в новой ситуации. Вуз имеет три возможности принять: по результатам ЕГЭ, по результатам олимпиад и по результатам собственных испытаний для ребят из стран СНГ. У нас в среднем самый высокий балл поступивших по России. Но у нас есть собеседование после всех экзаменов. Комиссия по собеседованию – это руководители кафедр, деканатов; каждая комиссия состоит из 20–25 человек, из них треть академиков. Это люди такого уровня, для которых имеет значение только собственная репутация. И если эти комиссии видели, что человек талантлив, но баллов мало, то они писали обоснование, почему его нужно взять. Ведь часто вопрос, который задан где-то рядом, – он человека раскрывает. Это была очень хорошая система, я точно могу сказать, что я не знаю ни одного случая, когда взяли бы человека с низким баллом по рекомендации этих комиссий и ошиблись.

– А сейчас как происходит?


– Сейчас мы эти комиссии можем вообще закрыть. Их решение находится вне правового поля. Но,тем не менее, мы решили, что отменять комиссии не будем, и все ребята, сдавшие ЕГЭ, могут прислать результаты и на эту комиссию не идти. Но все идут. Все по-старому, приходят и беседуют. Если мы не можем человека принять, но у комиссии мнение о человеке позитивное, то мы находим способ его пристроить в учебные заведения, где ниже конкурс. А после второго курса он может переводиться к нам. Сейчас если я издам указ и отменю эти комиссии, то приедут эти академики и будут стоять у дверей и там беседовать. На этих комиссиях все проходит публично, дается оценка по трудноформализуемым параметрам, чего тесты и наши олимпиады не дают.

– Как удается договориться с другими вузами? Им какой интерес быть временной площадкой?


– Мы находимся в дружеских отношениях со всеми вузами, для них то, что их студент перевелся в «Физтех» – это тоже плюс. Один человек не играет никакой роли для выпуска, а для имиджа этот один человек значит очень много. Значит, у нас учат так же, как и в «Физтехе», там его будут хвалить.

– А формально как решается?

– Абитуриенты же сейчас рассылают документы по нескольким вузам.  Но на комиссии такому человеку говорят: вы нам понравились, а куда вы еще посылали документы? И советуют, что вот этот вуз очень хороший, идите учитесь туда, через два года приходите к нам. Они, как правило, приходят.

СТИПЕНДИЯ ОТ ВЫПУСКНИКА

Вы говорили о том, что кураторы, которые следят за студентами на начальных курсах, дают им некие стипендии из собственных денег. Эти деньги откуда идут? Из эндаумента?

– У нас эндаумент один. О нем я скажу позже. Обычно научная организация ведет хоздоговорные дела, и они начинают наших студентов привлекать. Ну, на что можно привлечь студента первого курса? На самые простые работы: сделать техническое оформление научной работы. Компания Intel делает у нас лабораторию. Есть относительно простые разделы,  простые сегменты, которые могут выполнять студенты. Они со своим куратором начинают дело здесь; это очень хорошо, потому что со второго курса студент имеет дело с практикой. Одно дело, когда тебе кто-то расскажет, а другое – когда ты сам попробуешь. Многие компании шефство берут.

А на что распределяются деньги из эндаумента?

– У нас есть два богатых выпускника: Александр Абрамов и Александр Фролов. Пять лет назад мы сделали этот  эндаумент, они внесли туда деньги. И ежегодно в эндаументе приваривается при консервативной работе с этими ресурсами где-то порядка 30 млн рублей. Эти все деньги идут на выплату стипендий дополнительных для студентов младших курсов. 600 человек получают стипендию по 5000 рублей. Идеология следующая: чтобы студент мог бы нормально учиться на первых курсах, не отвлекаться на подработки (эта стипендия же – надбавка к другим стипендиям), чтобы он получил этот базис фундаментальный для дальнейшего развития. У нас вообще много стипендий, которые выпускники назначают, помимо Абрамова. Некоторые выпускники по 10 стипендий назначают на своих факультетах.

– А профессуру за счет эндаумента привлекаете?


– Мы еще не настолько развиты, как на Западе. На Западе есть MIT, с которым мы сотрудничаем, там этих эндаументов много, они на эти деньги решают не только стипендиальные вопросы, но и покупки оборудования, привлечения ведущих специалистов. Мы государственные деньги используем, а там – эндаумент.

Ведутся какие-то переговоры по расширению внебюджетного финансирования?

– Кризис 2008 года подкосил все. Не в упрек это будет сказано, но у бизнеса много своих проблем. Я не могу говорить, что удовлетворен ситуацией: коммерческие организации предпочитают неформально выйти на выпускника. Он может быть на одной кафедре, а будет работать в другом месте, если то, чему учат на кафедре, близко к тому, где он будет работать, в том числе и в коммерческой организации небольшой. И эта коммерческая организация для нас является невидимкой, мы системно с ней не взаимодействуем. Вот сейчас мы пытаемся понять, как работать с мелкими и средними организациями, которые занимаются высокими технологиями. В мире таких организаций очень много, и прорывы делаются именно ими, очень высокая мотивация в этих организациях.

ИНОСТРАНЦЫ ВТОРОЙ ШЕРЕНГИ

По поводу привлечения известных иностранных преподавателей что-то предпринимаете?

– Если известный иностранный преподаватель, то он еще и ученый. Сейчас позиция
Минобрнауки очень открытая. Скоро конкурс будет объявлен, мы готовимся к участию. Это хороший обмен опытом и знаниями. В MIT за счет эндаумента это делают, привлекают ученых на три года, дают деньги даже меньшие раза в два, чем у нас можно получить. Этот человек должен сформировать коллектив научный, развить исследование, и после трех лет он обязан уехать. Он не может ни под каким предлогом остаться в MIT. Но остается коллектив, который он собрал, молодые амбициозные люди, которых он научил.

Мы работаем с рядом ученых. Мы предполагаем, что на всю Россию таких проектов может быть сотня с небольшим, много их не будет. У нас сейчас 11 факультетов, будет около 10 проектов. Конечно, не все они выиграют, с иностранными учеными будет где-то не меньше пяти.

Какие-то сложности есть в привлечении иностранцев в Россию?

– Единственная сложность, которая сейчас есть в документации: иностранный ученый должен находиться шесть месяцев в России каждый год, то есть половину срока он должен провести в России. Раньше были более мягкие разговоры. Это более жесткое требование. Если человек встроен в систему у себя на родине, у него есть определенные обязательства. Ему нужно за короткое время написать заявку, он за такое короткое время должен как-то переложить все эти обязательства. С этим есть определенные сложности. Ученых первой шеренги будет гораздо сложнее вытаскивать.

– А иностранцы вообще готовы ехать в Россию?


– У нас есть иностранные коллеги, которые значимое время уже проработали в России, это не наши соотечественники, но они Россию знают. Мы всегда очень критично настроены, но я знаю французских ученых прикладного характера из нефтегазовой химии. Они говорят: «Мы в Париже работать не можем, а вот в России можем, у вас жизнь интересная». Для нас дико звучит. А почему не можем? Потому что настолько все зарегулировано, что это становится скучно, а мы люди креативные, ищущие, все меняется. Многие хотят поехать.

У нас действительно много проблем. Может и они преувеличивают, как и мы ругаем себя. Но, в принципе, интерес очень большой, поэтому шестимесячное ограничение является большим барьером для ученых, которые там сейчас активно работают. У нас есть люди, которые говорят, что четыре месяца – без проблем. Два месяца отпуска, еще про два можно договориться, а если шесть месяцев, то это сложнее.

А из-за этого не возникнет проблемы, что привлечь передовых ученых не смогут, и будут гнать всех подряд? Привлекать будут не для развития науки, а для галочки, чтобы отчитаться перед министерством.

– Эти программы тщательно контролируются, нужно будет привести индекс цитирования, предъявить выполненные работы. Не готов отвечать за всех, но мы ученых второй шеренги не будем привлекать, нам это просто не нужно. Это будет в минус институту. Но если были бы послабее условия, то мы уже сейчас могли бы назвать людей, которые готовы поехать. Может, мы и дуем на холодную воду, дискуссия-то уже давно идет. Мы уже договорились, начали думать, как формировать коллективы. Но когда возникло условие про 6 месяцев, то они говорят: «Нам надо еще подумать».

ПЯТЬ ЛЕТ ДО СТАРОСТИ

– Минобрнауки сейчас развивает грантовую поддержку вузов. Есть ли надежда, что это реальные меры поддержки, а не бюрократическое освоение средств?


– У бизнеса появится новый механизм взаимодействия с разработчиками, университетами. Это я бы оценил еще выше, чем взаимодействие с иностранными учеными. Три года я был в научно-координационном совете министерства по программе развития науки и техники, когда в 2005–2007 годах эти вопросы поднимались. У нас же что получается: наукоемкий бизнес у нас развит гораздо слабее, чем на Западе, поэтому взаимодействие с вузами получается ослабленным. Этот вакуум может заполнить только государство, что и делается. Не случайно во время войны и сразу после войны, когда не было никаких условий, были сделаны существенные прорывы во многих областях. В этом плане грантовое финансирование, которое в России, слава богу, восстановилось, часть проблемы решает. Но не полностью. Грант выиграли, заказчик – государство, вы перед ним отчитываетесь, а дальше нужны справки, кто внедрять будет. На этапе получения гранта вы пишете, что это всем нужно, а в итоге, когда сделали, то непонятно, кому это нужно. Когда идет финансирование от бизнеса (или когда бизнес должен еще столько же вложить, чтобы реализовать эту разработку), тогда он уже не будет просто давать деньги на что-то. Будет сформулирована четкая задача.

А как вы относитесь к проекту иннограда в Сколково?

– К «Сколково» я отношусь, как к проекту, который предложен президентом и который нужно выполнять. Здесь не может быть слепого копирования чужого опыта, все страны находятся в разных ситуациях. Если говорить о научных разработках, то они должны делаться, в том числе, и рядом с высшими учебными заведениями. Но в этом сегменте не хватает площадки коммуникационно-информационной, как в «Кремниевой долине», там есть вся инфраструктура в одном месте. В России такого нет, поэтому я вижу Сколково как место, где это должно возникнуть. И второй момент – в это место потянутся сначала крупные фирмы, те же HP, они будут стремиться создать там свои представительства. К нам предложения о сотрудничестве поступают, и мы тоже будем прорабатывать варианты.

То есть, у вас нет опасений, что они решили от вас отделиться?

– Нет, я не полностью знаю ситуацию, но это как идеология «спин-офф»: в вузе зародилась компания, у них есть продукт, который интересен, но на этом возможности кончаются. Чтобы дальше разрабатывать продукт, они должны найти более мощную компанию, под крылом которой будут это делать. В проект «Сколково» такая идеология и закладывается. Разработки там должны получить более серьезное развитие.

– А нет риска, что все инвесторы уйдут в инноград, им уже ни к чему кафедры в университете будут?


– Кафедрами все оплодотворить нельзя. Кафедры – это разработки, пилотное пространство. Это наше слабое место. Некоторые ученые считают, что если они что-то сделали, какое-то научное открытие, то они доводят его до самого конца, потом получают еще от этого роялти. Так не получается: это очень длинный путь, он должен состоять из разных специалистов. И вузы стоят в самом начале. Наше место в этой цепочке – это «долина смерти» («долина смерти » – начальный этап инновационного проекта, когда риск не вернуть, а инвестиции очень велики – Slon.ru), об этом говорят во всех учебниках по инноватике. Когда есть хорошая идея, но вам еще никто не дает деньги. И вам необходимо несколько лет от разработки, до создания образца, который можно продемонстрировать.

– Как эта проблема решается без «Сколково»?


– Она решается очень плохо, индивидуальным  порядком, по-разному. Государство может выделять гранты, венчурные фонды это должны делать. Мы проспали, когда в начале 1990-х годов университеты и компании могли создавать что-то вместе и развивать. Потом законодатели это запретили, и многие люди творческие ушли из физтеха, уехали из России. 217-ФЗ, который позволяет нам создавать свои предприятия, [помогает]: мы уже 6 создали, и 7–8 стоят на очереди готовые. Но чтобы пройти весь путь, нужно время. Девять месяцев есть девять месяцев, быстрее не получается.

– Как бороться с этими проволочками, чтобы не приходилось ждать эти 9 месяцев?


– Понимаете, эти 9 месяцев и на Западе – 9 месяцев. Период от идеи до пилотной разработки занимает от 4 до 6 лет, в IT-технологиях, может, побыстрее, но в целом – 4–6 лет, как и на Западе. У нас сложность заключается в том, что грант получается на год–два, в редких случаях – на три года. Такие попытки ждать результата сразу – они наивны. Это может быть, когда теми или иными способами вы эти 5 лет прошли раньше. Когда говорят про новые технологии на наших оборонных заводах... понимаете, эти все технологии живут пять лет, оптом устаревают.

КОНСЕРВАТИВНЫЕ ИННОВАТОРЫ

– Меня удивило, что вы решили
не переходить в этом году в число автономных учреждений (которые, в частности, имеют больше возможностей управлять своим бюджетом и не обязаны закупать материалы и оборудование по закону 94-ФЗ о госзакупках).

– Не все готовы к этому. Рядовые преподаватели чувствуют себя некомфортно. Взять ответственность за свою судьбу бывает трудновато, коллектив не готов. Когда мы только говорили о том, чтобы открыть кафедру коммерческой организации, то так это было необычно, столько было дискуссий, эмоций. Теперь сделали – все смотрят, работает хорошо, как будто все время было. Я думаю, что со статусом будет то же самое, по крайней мере, я так рассчитываю. Идея автономии не нова, и с точки зрения управления эта модель вызывала вопросы. Создавалось впечатление, что придут люди извне и начнут вами управлять, плохо разбираясь в существе процессов. Поэтому сейчас есть в этом плане консерватизм. Я сам являюсь сторонником автономной системы.

– Когда думаете поменять статус на автономный?


– Думаю, достаточно пару лет поработать в режиме субсидий, когда с автономными учреждениями наступит полная ясность в нормативной базе.

– Такая консервативность преподавателей не мешает развитию? Не думали обновить преподавательскую команду, как в МИСиС, например?


– Я вообще считаю, определенная степень консерватизма – это не недостаток, это благо. Скажем так, где у нас тратятся ресурсы, где мы малоэффективны? Когда мы идем по какому-то ложному направлению. При принятии любых решений, чем более ландшафт выявлен, тем лучше. Конечно, это требует больше времени. Но люди, которые высказываются против, более остро чувствуют опасности, надо это тоже учитывать.

– Проректор ГУ-ВШЭ Исак Фрумин в своем исследовании говорил о том, что многие вузы готовы
имитировать изменения, лишь бы ничего не менять. В плане какого-то нового образовательного опыта смогли отличиться только МИФИ и МФТИ, и еще несколько технических вузов с отчаянными ректорами.

– Я с этим не согласен, технические вузы – те самые подопытные, которые инновационный цикл должны реализовывать. Мы-то на это смотрим, что нам придется это делать. Если вы начинаете воплощать какую-то идею, какую-то планку, но вы до нее не дозрели, хотя и не против... Он описывает процесс, а мы – реальные исполнители.

Но в исследовании речь шла не только о ведущих вузах, но и о провинциальных, которые испытывают трудности с набором, сохраняют изжившие себя специальности, имеют слабую техническую базу.

– Это средняя температура по больнице. Наукой у нас занимается 20% вузов, это цифры той же «Высшей школы экономики», это правильные цифры. Научная деятельность – это одна категория, вузы с низким конкурсом – это другая категория. Все, что я сказал, относится к вузам, которые более-менее нашли твердую почву под ногами и умеют на ней работать. Причем технические вузы, чем они более продвинуты, тем у них более стесненное финансовое положение. Если у нас студент при поступлении не добирает баллы, то мы ему говорим: «Иди на платное». А он отвечает: «Зачем мне к вам на платное, если меня с этими баллами возьмут с распростертыми объятьями в других местах?» У нас в этом плане  много проблем, у нас немного платных студентов – всего 12%. С точки зрения экономистов, это – абсурд, но мы стремимся к тому, что в обществе должен быть социальный лифт. Если парень или девушка талантливы, то они должны получить образование независимо от финансовых возможностей родителей, от того, где они живут и где учились.

Поэтому наши «платники», если две сессии учатся без троек, потом автоматом переводятся на «бюджет». У нас такая политика. Политика экономических вузов, где есть востребованность, где-то перегретая: там очень много «платников», высокие цены. Там все другое. Но это нельзя сравнивать. Я не могу сказать, что вузы консервативны. Очень много молодых инициативных ректоров, которые не консервативны. Но когда нам говорят: сделайте так и так, но мы понимаем, что делать это нам и нас будут ругать, если получится плохо. Прежде, чем начать делать, мы должны все по полочкам разложить и просчитать.

ЭЛИТНЫЕ ШКОЛЫ – НЕ ПРО НАС

– На ваш взгляд, в технической сфере возможно создать такие же продвинутые аспирантуры или магистерские школы, как в сфере социальных наук, – например, РЭШ или ЕУСПб?

– Я бы не стал противопоставлять. Это разные области деятельности. РЭШ – это небольшое элитное заведение, где люди могут платить большие деньги за образование. Если мы такое в нашей сфере введем, то технологическую техническую революцию в России мы просто загубим. Если ты умный и богатый, то иди в РЭШ, а если бедный – иди на физтех. Но существуют неофициальные рейтинги, сколько получают выпускники вузов, физтех там находится на одной из первых позиций. РЭШ, кстати, возглавляет наш выпускник.

Речь о выпускниках, которые работают по специальности?

– Что значит по профессии? Мы их этому всему научили.

Получается же, что государство финансировало подготовку специалиста по одному направлению, а получило совершенно другого.

– Понимаете, берем MIT: практически половина идет работать в экономику и достигают больших успехов. Это во всем мире примерно так. Естественно-научные дисциплины приучают, во-первых, к неким элементам моделирования ситуации, во-вторых, структурировать свои знания, все процессы и, в-третьих, их оптимизировать. Во всем мире нормально, что где-то 30% ребят идет работать в области, которые не были связаны с наукой. Но это нормальная пропорция, которая устоялась во всем мире. Это хорошо, что на экономическом поприще работают люди, которые хорошо знают математику, могут моделировать. Это для экономики много дает. Мы же работаем с тем же Гуриевым, у нас есть кафедра в Академии народного хозяйства, совместные программы есть. Многие наши выпускники магистратуру у них оканчивают. Мы видим позитив этого взаимодействия, и они видят.

– С кем вы хотели бы конкурировать на международном уровне?


– В российской системе образования достаточно много хороших вузов, есть вузы небольшие. Там есть конкурентоспособные факультеты, кафедры, где достижений тоже много. Зарубежные коллеги, которые хорошо знают ситуацию в России, они дружески говорят, что мы студентов переучиваем, стремимся научить на все случаи жизни. А сейчас надо в течение всей жизни учиться, и направление, в котором нам надо думать, – это практичность образования. Выделять лучшие вузы – это плохое занятие. Рейтинги – это не все, они вносят большой элемент политического фактора. Вы берете Шанхайский рейтинг, чтобы пиарить состоящие в нем университеты, рейтинг Times, чтобы пиарить другие.

То есть, вы к ним серьезно не относитесь?

– Серьезно надо относиться и участвовать надо. Но при этом понимать, что это не есть абсолют. Если выпускника «Физтеха» берут на работу на Западе с нашим дипломом и не говорят ни о каком признании диплома, то нет вопросов. Это и говорит о том, что образование у нас не такое плохое. У нас низкий уровень конкуренции в промышленности, отсутствует сильный интерес промышленности к университетам, научной деятельности. Он есть, но его надо усиливать.
Екатерина Чекмарева Slon.ru
Если вы заметили в тексте ошибку, выделите её и нажмите Ctrl+Enter.

© 2001-2016 Московский физико-технический институт
(государственный университет)

Техподдержка сайта

МФТИ в социальных сетях

soc-vk soc-fb soc-tw soc-li soc-li
Яндекс.Метрика