Одним из главных принципов уникальной «системы Физтеха», заложенной в основу образования в МФТИ, является тщательный отбор одаренных и склонных к творческой работе представителей молодежи. Абитуриентами Физтеха становятся самые талантливые и высокообразованные выпускники школ всей России и десятков стран мира.

Студенческая жизнь в МФТИ насыщенна и разнообразна. Студенты активно совмещают учебную деятельность с занятиями спортом, участием в культурно-массовых мероприятиях, а также их организации. Администрация института всячески поддерживает инициативу и заботится о благополучии студентов. Так, ведется непрерывная работа по расширению студенческого городка и улучшению быта студентов.

Адрес e-mail:

1.6.7. Методология “исследовательских программ” И.Лакатоса

“Философия науки без истории науки пуста;
история науки без философии науки слепа”
[Лакатос, с. 457]

 

В результате постпозитивистской критики , особенно историцистской критики Куна и Фейерабенда, «рационалисты»[1] получили существенный удар. "Раньше, – говорит В. Ньютон-Смит, – очень мало говорилось о нерационалистических моделях объяснения перемен в науке..." [СФН, с. 168], ибо царили рационалисты. Теперь ситуация кардинально изменилась. "Как себя чувствует наш рационалист?, – спрашивает он. – Затравленный, поверженный и побитый за то, что он едва ли может принять, он тем не менее выжил" [СФН, с. 193]. Это выживание В. Ньютон-Смит связывает с программой "умеренного рационализма" Поппера, продолженной Лакатосом, с отступлением от классического понимания истины в сторону "приближения к истине", "возрастания правдоподобия", роста "предсказательной мощи".

Так, Лакатос неоднократно утверждает, что теории изобретаются, а его критерий "прогрессивного сдвига проблем", по сути, вводит конструктивистский критерий эффективности при отборе исследовательских программ. Однако, вслед за Поппером он провозглашает веру в то, что истина существует и что научные теории приближаются к ней, опираясь на опыт, хотя у нас нет критериев, опираясь на которые мы могли бы утверждать, что данная последовательность теорий движется к истине.

Основной единицей модели науки Имре Лакатоса (1922–1974) является “исследовательская программа”, состоящая из “жесткого ядра” и “защитного пояса”. Модель науки И. Лакатоса (как и модель Т.Куна) имеет два уровня: уровень конкретных теорий, образующих меняющийся “защитный пояс” “исследовательской программы”, и уровень неизменного “жесткого ядра”, которое определяет лицо “исследовательской программы”. Разные исследовательские программы имеют разные “жесткие ядра”, т.е. между ними имеется взаимнооднозначное соответствие.

Появление этой модели обусловлено тем, что Лакатоса, с одной стороны, не удовлетворяет куновское "сведение философии науки к психологии науки". “С точки зрения Куна, – говорит он, – изменение научного знания – от одной “парадигмы” к другой – мистическое преображение, у которого нет и не может быть правил. Это предмет психологии (возможно, социальной психологии) открытия. (Такое) изменение научного знания подобно перемене религиозной веры” [Лакатос, с. 274–275]. Поэтому позицию Куна он относит к иррационализму.

С другой стороны, Лакатос поддерживает тезис Куна и Фейерабенда об отсутствии "решающих экспериментов" как критерия выбора между теориями[2]. “Нет ничего такого, – говорит он, – что можно было бы назвать решающими экспериментами, по крайней мере, если понимать под ними такие эксперименты, которые способны немедленно опрокидывать исследовательскую программу (или куновскую парадигму – А.Л.). На самом деле, когда одна исследовательская программа терпит поражение и ее вытесняет другая, можно – внимательно вглядевшись в прошлое назвать эксперимент решающим, если удастся увидеть в нем эффектный подтверждающий пример в пользу победившей программы и очевидное доказательство провала той программы, которая уже побеждена” (здесь и далее полужирным шрифтом обозначено выделение Лакатоса) [Лакатос, с. 368] “Решающие эксперименты признаются таковыми лишь десятилетия спустя (задним числом)” [Лакатос, с. 352] “Статус “решающего” эксперимента зависит от характера теоретической конкуренции, в которую он вовлечен” [Лакатос, с. 367]. Лакатос показывает это на примере эксперимента Майкельсона-Морли[3] и ряде других [Лакатос, с. 353–359]. Ему близок и куновский тезис о том, что "отказ от какой-либо парадигмы без замены ее другой означает отказ от науки вообще" [Кун, с. 107]. "Не может быть никакой фальсификации прежде, чем появится лучшая теория" – говорит Лакатос, [Лакатос, с. 307].

Поэтому Лакатос ставит своей целью развить тезис попперовского "критического рационализма" о рациональности изменений научного знания, “выйти из-под обстрела куновской критики, и рассматривать научные революции как рационально конструируемый прогресс знания, а не как обращение в новую веру” [Лакатос, с. 275]. Для этого он разрабатывает свою методологию “исследовательских программ” (ИП). Путь к ней он видит следующим образом.

1.6.7.1. Модель “исследовательских программ”

Рассмотрим теперь методологическую структуру “исследовательских программ” Лакатоса. У всех программ есть “твердое ядро” и “защитный пояс”. Утверждения, включенные в “твердое ядро”, защищаются от изменений “отрицательной эвристикой”. Вместо изменения элементов “твердого ядра” “мы должны, – говорит Лакатос, – … развивать “вспомогательные гипотезы”, которые образуют защитный пояс вокруг этого ядра… Защитный пояс должен выдержать главный удар со стороны проверок; …он должен приспосабливаться, переделываться или даже полностью заменяться, если того требуют интересы обороны. Если все это дает прогрессивный сдвиг проблем, исследовательская программа может считаться успешной (классический пример успешной исследовательской программы – теория тяготения Ньютона)… Если исследовательская программа прогрессивно объясняет больше, нежели конкурирующая, то она “вытесняет” ее и эта конкурирующая программа может быть устранена” [Лакатос, с. 323, 473][4].

В “исследовательскую программу” Лакатоса входят “методологические правила”, руководящие изменениями “защитного пояса”. Эти правила делятся на две части: часть из них – это правила, указывающие каких путей исследования нужно избегать (отрицательная эвристика), другая часть – это правила, указывающие, какие пути надо избирать и как по ним идти (положительная эвристика) ” [Лакатос, с. 322].

“Идея “отрицательной эвристики” научной исследовательской программы в значительной степени придает рациональный смысл классическому конвенционализму… Но наш подход отличается от джастификационистского конвенционализма Пуанкаре тем, что мы предлагаем отказаться от твердого ядра в том случае, если программа больше не позволяет предсказывать ранее неизвестные факты… (но если Дюгем видел только эстетические причины (простота. – А.Л.) … разрушения ядра, то наша оценка зависит главным образом от логических и эмпирических критериев)” [Лакатос, с. 325].

Положительная эвристика складывается из ряда доводов, более или менее ясных, и предположений, более или менее вероятных, направленных на то,… как модифицировать, уточнять “опровержимый” защитный пояс… Внимание ученого сосредоточено на конструировании моделей, соответствующих тем инструкциям, какие изложены в позитивной части его программы” [Лакатос, с. 326]. “Наши рассуждения показывают, – говорит Лакатос, – что положительная эвристика играет первую скрипку в развитии исследовательской программы при почти полном игнорировании “опровержений”… Таким образом, методология исследовательских программ объясняет относительную автономию теоретической науки… То, какие проблемы подлежат рациональному выбору ученых, работающих в рамках мощных исследовательских программ, зависит в большей степени от положительной эвристики программы, чем от психологически неприятных, но технически неизбежных аномалий” [Лакатос, с. 329].

В более поздней работе Лакатос вообще отождествляет положительную эвристику с защитным поясом: “В соответствии с моей концепцией, – говорит он, – фундаментальной единицей оценки должна быть не изолированная теория или совокупность теорий, а “исследовательская программа”. Последняя включает в себя конвенционально принятое (и поэтому неопровержимое) “жесткое ядро” и “позитивную эвристику”, которая определяет проблемы для исследования, выделяет защитный пояс вспомогательных  гипотез, предвидит аномалии и победоносно превращает их в подтверждающие примеры – все это  в соответствие с заранее разработанным планом… Не аномалии, а позитивная эвристика его (ученого) программы – вот что в первую очередь диктует ему выбор проблем . И лишь тогда, когда активная сила позитивной эвристики ослабевает, аномалиям может быть уделено большее внимание. В результате методология исследовательских программ может объяснить высокую степень автономности теоретической науки, чего не может сделать несвязная цепь предположений и опровержений… В результате исчезают великие негативные решающие эксперименты Поппера: “решающий эксперимент” – это лишь почетный титул, который… может быть пожалован определенной аномалии, но только спустя долгое время после того как одна программа будет вытеснена другой… Природа может крикнуть: “Нет!”, но человеческая изобретательность – в противоположность мнению… Поппера – всегда способна крикнуть еще громче. При достаточной находчивости и некоторой удаче можно на протяжении длительного времени “прогрессивно” защищать любую теорию, даже если эта теория ложна. Таким образом, следует отказаться от попперовской модели “предположений и опровержений”, т.е. модели, в которой за выдвижением пробной гипотезы следует эксперимент, показывающий ее ошибочность: ни один эксперимент не является решающим в то время… когда он провалится” [Лакатос, с. 471–472].

“Таким. образом, научный прогресс выражается скорее в осуществлении верификации дополнительного содержания теории, чем в обнаружении фальсифицирующих примеров. Эмпирическая “фальсификация” и реальный “отказ” от теории становятся независимыми событиями” [Лакатос, с. 474]

Непрерывность в науке, упорство в борьбе за выживание некоторых теорий, оправданность некоторого догматизма – все это можно объяснить только в том случае, если наука понимается как поле борьбы исследовательских программ, а не отдельных теорий… Мой подход. – утверждает Лакатос, – предполагает новый критерий демаркации между “зрелой наукой”, состоящей из исследовательских программ, и “незрелой наукой”, работающей по затасканному образцу проб и ошибок…. Зрелая наука в  отличие от скучной последовательности проб и ошибок (Поппера –А.Л.) обладает “эвристической силой”, … (которая) порождает автономию теоретической науки” [Лакатос, с. 370].

1.6.7.2. “Внутренняя” и “внешняя” истории

Модель исследовательской программы, состоящей из “жесткого ядра” и “защитного пояса”, частично проецируется Лакатосом на историю науки, порождая его деление истории науки на “внутреннюю” и “внешнюю”.

“Каждая рациональная реконструкция создает некоторую характерную для нее модель рационального роста научного знания. – говорит Лакатос. – Однако все эти реконструкции должны дополняться эмпирическими теориями внешней истории для того, чтобы объяснить оставшиеся нерациональные факторы (в эту сферу попадает и куновская модель. – А.Л.). Подлинная история науки всегда богаче рациональных реконструкций. Однако рациональная реконструкция, или внутренняя история, является первичной, а внешняя история – лишь вторичной, так как наиболее важные проблемы внешней истории определяются внутренней историей[5]. Для любой внутренней истории субъективные факторы не представляют интереса” [Лакатос, с. 483–484]. “Историк-интерналист” будет рассматривать… исторический факт как факт “второго мира” (Поппера. – А.Л.), являющийся только искажением своего аналога в “третьем мире”. Почему возникают такие искажения – это не его дело, в примечаниях он может передать на рассмотрение экстерналиста проблему выяснения того, почему некоторые ученые имеют “ложные мнения” о том, что они делают (конечно, то, что в данном контексте причисляется к ложным мнениям”…, зависит от теории рациональности, которой руководствуется критика)” [Лакатос, с. 485].

“Именно внутренняя история, – утверждает Лакатос, – определяет то, что историк будет искать в истории науки, на что будет делать акцент и что будет игнорировать. “История без некоторых теоретических “установок” невозможна, – говорит Лакатос. – Одни историки ищут открытий несомненных фактов, индуктивных обобщений, другие – смелых теорий и решающих негативных экспериментов, третьи – значительных теоретических упрощений или прогрессивных и регрессивных сдвигов проблем, при этом все они имеют некоторые теоретические установки” [Лакатос, с. 487] (т.е. эмпирический материал в истории, так же как и в физике, “теоретически нагружен”).

“Внутренняя история для индуктивизма состоит, – по мнению Лакатоса, – из признанных открытий несомненных фактов и так называемых индуктивных обобщений. Внутренняя история для конвенционализма складывается из фактуальных открытий, создания классифицирующих систем[6] и их замены более простыми системами.

Внутренняя история для фальсификационизма характеризуется обилием смелых предположений, теоретических улучшений, имеющих всегда большее содержание, чем их предшественники, и прежде всего – наличием триумфальных “негативных решающих экспериментов”.

И наконец, методология исследовательских программ говорит о длительном теоретическом и эмпирическом соперничестве главных исследовательских программ, прогрессивных и регрессивных сдвигах проблем и о постепенно выявляющейся победе одной программы над другой” [Лакатос, с. 483].

“У каждой историографии есть свои характерные для нее образцовые парадигмы (… в …докуновском смысле). Главными парадигмами индуктивистской историографии являются кеплеровское обобщение тщательных наблюдений Тихо Браге; открытие затем Ньютоном закона гравитации путем индуктивного обобщения кеплеровских “феноменов” движения планет; открытие Ампером закона электродинамики благодаря индуктивному обобщению его же наблюдений над свойствами электрического тока…” [Лакатос, с. 460 – 461]. “Для конвенционалиста образцовым примером научной революции была коперниканская революция”, а “главными научными открытиями являются, прежде всего, изобретения новых более простых классификационных систем” [Лакатос, с. 465, 464]. “Излюбленными образцами (парадигмами) великих фальсифицируемых теорий для попперианцев являются теории Ньютона и Максвелла, формулы излучения Релея-Джинса и Вина, революция Эйнштейна; их излюбленные примеры решающих экспериментов – это эксперимент Майкельсона-Морли, эксперимент Эддингтона, связанный с затмением Солнца”. “Историк-попперианец ищет великих, “смелых” фальсифицируемых теорий и великих отрицательных решающих экспериментов” [Лакатос, с. 467]. Образцами конкурирующих исследовательских программ могли бы, наверное, служить различные варианты теории относительности (эйнштейновский, эфирный и др. (см. [Визгин, 1985; Липкин, 2001, п. 5.2]))[7].

У каждой историографии есть свои характерные для нее проблемы. “Историк-индуктивист не может предложить рационального “внутреннего” объяснения того, почему именно эти факты, а не другие были выбраны в качестве предмета исследования. Для него это нерациональная, эмпирическая, внешняя проблема” [Лакатос, с. 461]. “Конвенционалистская историография не может рационально объяснить, почему определенные факты в первую очередь подвергаются исследованию и почему определенные классифицирующие системы анализируются раньше, чем другие, в тот период, когда их сравнительные достоинства еще неясны” [Лакатос, с. 465]. “Для историка-фальсификациониста особую проблему представляет “ложное сознание” – “ложное”, конечно, с точки зрения его теории рациональности. Почему, например, некоторые ученые считают решающие эксперименты скорее позитивными и верифицирующими, чем негативными и фальсифицирующими? Для решения этих проблем именно фальсификационист Поппер разработал… концепцию о расхождении объективного знания (в его “третьем мире”) с искаженными отображениями этого знания в индивидуальном сознании” [Лакатос, с. 469–470]. Существует “основная эпистемологическая проблема” и для методологии научно-исследовательских программ. “Подобно методологическому фальсификационизму Поппера, она (методология научно-исследовательских программ) представляет собой весьма радикальный вариант конвенционализма. И аналогично фальсификационизму Поппера, она нуждается в постулировании некоторого внеметодологического (т.е. неконвенционалистского. – А.Л.) принципа – для того, чтобы связать (хотя бы как-нибудь) научную игру в прагматическое принятие и отбрасывание высказываний и теорий с правдоподобием. Только такой “индуктивный принцип” может превратить науку из простой игры в эпистемологически рациональную деятельность… в нечто более серьезное – в подверженное ошибкам отважное приближение к истинной картине мира” [Лакатос, с. 476].

В ряду анализируемых (и сравниваемых) Лакатосом подходов в философии науки нет куновского, который выступает только как объект критики. Тем не менее, нам представляется, что его можно было бы поместить в этот ряд, т.е. применить лакатосовскую историографическую методологию и к куновской модели развития науки. Тогда куновская “внутренняя история” будет выделяться в исследовании истории “внешней” для Лакатоса. Здесь выделяются истории научных сообществ и конкуренции между ними, парадигмы, фазы нормальной науки и научной революции. Здесь есть свои образцы – в первую очередь коперниканский переворот, проанализированный самим Куном. Есть и свои проблемы (выделение парадигм и др.). Вообще говоря, и лакатосовскую и куновскую модели развития науки, по-видимому, можно приложить к рассмотренным пяти (включая куновский) направлениям в философии науки XX в. Вполне можно говорить о куновской историографической исследовательской программе, которая порождает мощный поток исследований по социологии науки.

1.6.7.3. Сравнение моделей Лакатоса и Куна

Если сравнить модель Лакатоса с моделью Куна, то мнения Куна и Лакатоса по этому поводу радикально расходятся. Лакатос соглашается с аналогией между его “исследовательской программой” (правильнее, наверное, было бы говорить о ее “ядре”) и “парадигмой” Куна, но лишь в некотором вырожденном, далеком, по его мнению, от реальной истории науки случае: “То, что он (Кун) называет “нормальной наукой”, на самом деле есть не что иное, как исследовательская программа, захватившая монополию. В действительности же исследовательские программы пользуются полной монополией очень редко, к тому же очень недолго” [Лакатос, с. 348] (вопрос о справедливости этого утверждения в применении к истории физики мы обсудим ниже). Кроме того, он видит принципиальные различия в критериях отбора, работающих в ходе “революционных” изменений: иррациональных (социально-психологических) у Куна и рациональных у него.

Однако легко обнаружить некоторые важные структурные аналогии. Обе модели выделяют два типа развития: 1) непрерывный, по сути, кумулятивный рост в рамках одной “парадигмы” (“нормальной науки” Куна) или “исследовательской программы” (Лакатоса)[8], в котором теории “соизмеримы” и работает “решающий эксперимент”[9]; и 2) некумулятивный скачкообразный переход от одной парадигмы или исследовательской программы к другой – “новой” (“научная революция”). “Научные революции состоят в том, что одна исследовательская программа (прогрессивно) вытесняет другую – говорит Лакатос” [Лакатос, с. 470]. Возможность введения понятия научной революции связано с тем, что обе модели имеют два уровня: “парадигма” и продукция “нормальной науки” у Куна и “жесткое ядро” и продукция “позитивной эвристики” у Лакатоса (в индуктивистской и попперовской модели проб и ошибок (как и в эволюционной эпстемологии) нет двух уровней и нет места для революций).

Поэтому Кун справедливо говорит о глубинной общности своей модели с лакатосовской [Лакатос, с. 580–582]. Нам представляется, что лакатосовский критерий “прогрессивного сдвига” может быть включен как один из мощнейших факторов, участвующих  в куновском процессе конкуренции сообществ. Лакатос, по сути, говорит о глобальных тенденциях, оставляя без ответа вопрос о конкретном взаимодействии исследовательских программ с конкретными научными сообществами и учеными, о выборе, с которым они сталкиваются "здесь и теперь". Кун же рассматривает, в первую очередь именно этот выбор, представленный им как процесс взаимодействия комплексов идей (будь то парадигма, исследовательская программа) с научными сообществами[10]. С этой главной для куновской модели стороны – со стороны проблемы внедрения нового – его модель дополняет модель Лакатоса, а не конкурирует с ней.

 

Таким образом, куновская и лакатосовская модели оказываются не альтернативными, а взаимодополонительными. Эти две взаимодополнительные модели представляются автору этих строк вполне современными. Они являются итогом многих рассмотренных выше направлений позитивистской и постпозитивистской философии науки. Это, в значительной степени, итог всего процесса, представленного в предшествующих главах, что отражено и в описанной выше исторической ретроспективе Лакатоса.

 

Источники

Гроф С. За пределами мозга.М.: 1993

*Кун Т. Структура научных революций М.: АСТ, 2001.

*Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. (с. 265–454); История науки и ее рациональные реконструкции (с. 455–524). [[ В кн.: Кун Т. Структура научных революций М.: АСТ, 2001.

Мах Э. Познание и заблуждение Очерки по психологии исследования. М., 2003

Мах Э. Популярно-научные очерки. СПб. 1909.

*НР: Научный реализм" и проблемы эволюции научного знания. М.: АН СССР, Ин-т философии, 1984.

*Печенкин А.А. Антиметафизическая философия второй половины XX в.: конструктивный эмпиризм Баса ван Фраассена // Границы науки, М., ИФРАН, 2000, 104-120.

*Поппер К. Логика и рост научного знания. Избр. Работы. М. 1983.

*Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М.УРСС, 2002.

*Поппер К. Предположения и опровержения. М., 2004.

СЗФ: Современная западная философия. Словарь. М.: Политич. лит-ра, 1991.

СФН: Современная философия науки. Хрестоматия. (Составление, перевод, вступ. статья и комм. А.А.Печенкина). М.: Наука, 1994.

Тарский А. Введение в логику и методологию дедуктивных наук. 2000.

Тулмин Ст. Человеческое понимание. М., 1984

Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986.

Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М.: Прогресс, 1986.

ФЭС: Философский энциклопедический словарь. М., ФЭ, 1986.

Хилл Т. Современные теории познания. М.: Прогресс, 1965.

Швырев В.С. Научное познание как деятельность. М.: Политиздат, 1984.

Швырев В.С. Теоретическое и эмпирическое в научном познании. М.: Наука, 1977.

Эйнштейн А. Собрание научных трудов. Тт. 1-4. М., 1965-1967.

Эйнштейновский сборник,1972. М., 1974.

Harre R. Varieties of realism. A rationale for the natural sciences. Oxf., 1986.

Putnam H. Why there isn't a ready-made world // Synthese, 1982, V. 51, №2, p. 141 – 167.

Tarski A. The Stmantic Cjnception of Truth and the Foundations of Semantics [[ Philosophy and Phenomenological Research, 1943–1944, v. 4

Van Fraassen Bas C. An Introduction to the Philosophy of Time and Space. N.Y., 1970.

Van Fraassen Bas C. The Scientific Image. Oxf., 1980.

 

Вопросы

Что такое принцип демаркации?

Что такое принцип фальсификации?

В чем суть «фаллибилизма»?

Какова попперовская модель развития науки?

В чем суть попперовской «эволюционной эпистемологии»?

Какова связь идеологии либерализма и эпистемологии?

В чем суть попперовской концепции «трех миров»?

Каков попперовский взгляд на проблему истинности научного знания? Критерий «правдоподобности»?

Каково отношение Поппера к классическому рационализму, эмпиризму и реализму?

 

В чем различие между конструктивизмом и реализмом? Какими парами понятий оно определяется?

Что такое «эмпирическая адекватность»?

Что такое «конструктивный эмпиризм»?

Что такое «наивный» и «реформированный «реализмы»?

 

Каково отношение Куна к “решающему эксперименту”?

Какова основная система понятий модели науки Т.Куна?

Что такое “тезис о несоизмеримости теорий”?

Что такое “нормальная наука” и “научная революция”?

Что такое “научная парадигма”?

Что такое кумулятивный и некумулятивный пути развития науки? Как они соотносятся с куновскими понятиями “нормальной науки” и “научной революции”?

Что такое “аномалия” и “кризис”?

Как происходит научная революция в куновской модели?

В чем суть принципа “пролиферации” Фейерабенда?

Что общего и различного в позициях Куна и Фейерабенда?

 

Каково отношение Лакатоса к модели Куна?

Каково отношение Лакатоса к наличию решающих экспериментов?

Каковы основные элементы модели “исследовательской программы”?

Каково место в ней позитивной и отрицательной эвристики?

Что такое “прогрессивный сдвиг проблем”?

Что такое “внутренняя” и “внешняя” истории?


[1] Имеется в виду рационализм в широком смысле слова (включающий и Декарта и Локка) в который включены те, кто выступает за рациональный критерий истины как соответствия факту при отборе теорий.

[2] “Проверки, которые осуществляются … не путем сопоставления с опытом отдельной теории, а посредством постановки решающих экспериментов, позволяющих выбрать одну из нескольких теорий”, в них “вовлечено несколько теорий” [Фейерабенд, с. 73, 72, 74].

[3] Переписка Майкельсона с Лоренцем напоминает игру в пинг-понг: письма Майкельсона содержали описание очередного эксперимента и его результат, письма Лоренца – теоретические возражения, требовавшие нового эксперимента. В результате Майкельсон был обескуражен отсутствием должного внимания к своим результатам со стороны научного сообщества настолько, что при получении Нобелевской премии за "создание прецизионных оптических приборов, а также за спектроскопические и метрологические измерения, выполненные с их помощью" даже не обмолвился об этом эксперименте.

[4] Но “всегда следует помнить, что, даже если ваш оппонент сильно отстал, он еще может догнать вас. Никакие преимущества одной из сторон нельзя рассматривать как абсолютно решающие” [Лакатос, с. 475].

[5] “Внутренняя история” обычно определяется как духовная, интеллектуальная история, “внешняя история” – как социальная история… Данные мной определения образуют жесткое ядро некоторой историографической исследовательской программы,  их оценка является неотъемлемой частью оценки плодотворности этой программы в целом” [Лакатос, с. 458].

[6] Конвенционализм допускает возможность построения любой системы классификации, которая объединяет факты в некоторое связное целое… Подлинный прогресс науки, согласно конвенционализму, является кумулятивным и осуществляется на прочном фундаменте “доказанных” фактов, изменения же на теоретическом уровне носят только инструментальный характер (… Они различают “уровень фактов”, “уровень законов” (т.е. индуктивных обобщений “фактов”) и “уровень теорий” (или классифицирующих систем), на котором классифицируются и факты, и индуктивные законы… Конвенционализм – как он определен здесь – философски оправданная позиция; инструментализм является его вырожденным вариантом, в основе которого лежит простая философская неряшливость, обусловленная отсутствием элементарной логической культуры” [Лакатос, с. 462–464].

[7] При этом “Не только “внутренний” успех или “внутреннее” поражение некоторой программы, но часто даже ее содержание можно установить только ретроспективно” [Лакатос, с. 486].

[8] Развитие теорий в рамках одной исследовательской программы естественно соотнести с "нормальной наукой" Куна.

[9]Внутри исследовательской программы “малые решающие эксперименты”, призванные сделать выбор между последовательными вариантами (n-й и n+1-й версией – А.Л.)– дело обычное” [Лакатос, с. 351].

[10] Но модель Куна не дает исчерпывающих средств описания взаимодействия ученых и идей. Например, существуют такие социальные образования как «научные школы», состоящие из лидера-учителя и учеников, которые в своей истории могут менять парадигмы. С другой стороны, существуют «научные движения», которые связаны общностью предмета или метода исследования, и могут совмещать несколько парадигм одновременно (см. [Концепции самоорганизации: становление нового образа научного мышления (М., 1994), гл. 2]).

Если вы заметили в тексте ошибку, выделите её и нажмите Ctrl+Enter.

© 2001-2016 Московский физико-технический институт
(государственный университет)

Техподдержка сайта

МФТИ в социальных сетях

soc-vk soc-fb soc-tw soc-li soc-li
Яндекс.Метрика