Одним из главных принципов уникальной «системы Физтеха», заложенной в основу образования в МФТИ, является тщательный отбор одаренных и склонных к творческой работе представителей молодежи. Абитуриентами Физтеха становятся самые талантливые и высокообразованные выпускники школ всей России и десятков стран мира.

Студенческая жизнь в МФТИ насыщенна и разнообразна. Студенты активно совмещают учебную деятельность с занятиями спортом, участием в культурно-массовых мероприятиях, а также их организации. Администрация института всячески поддерживает инициативу и заботится о благополучии студентов. Так, ведется непрерывная работа по расширению студенческого городка и улучшению быта студентов.

Адрес e-mail:

1.3.2. Второй позитивизм

Первый позитивизм развивается на фоне беспроблемного развития физики и других наук. В физике середины 19 в. царствует ньютоновская механика как образец науки и эта ньютоновская программа способствует ее бурному росту. У ученых второй трети XIX в. никаких серьезных собственных гносеологических проблем не возникает. Совершенно другая атмосфера характеризует естествознание последней трети XIX в.

После появления электродинамики Максвелла в физике (на фоне кризиса оснований математики, вызванного, в частности, явлением неэвклидовых геометрий) по отношению к основаниям ньютоновской механики начинают задавать вопросы, которые раньше не возникали: что такое сила, масса, тело, время, пространство, причинность, законы природы,… (лидером этого движения являлся Э.Мах). Это порождает "гносеологический кризис в физике". Возникает новая волна вопросов в рамках эмпиризма к процессу измерения и восприятия, с одной стороны, и к реальной (а не умозрительно-гипотетической, как у Конта и Спенсера) историинауки - с другой.

Примыкающая к этому периоду революционная эпоха формирования специальной теории относительности (СТО) характеризовалась колоссальным интересом к философии науки в научных и околонаучных кругах. Так первая книга А.Пуанкаре - "Наука и гипотеза" - вышла в 1902 г. в Париже тиражом 16 тыс. экземпляров и была распродана в течении нескольких дней. Люди, прочитав ее, передавали своим друзьям и знакомым. В результате в том же году с книгой ознакомились около ста тыс. человек [Пуанкаре, с. 526].

В этой атмосфере и возникает то новое, что отличает второй позитивизм от первого. Второй позитивизм, как и первый отрицательно относился, с одной стороны, к кантовскому решению гносеологических проблем[1] и ко всей метафизике (от Декарта до Гегеля) в целом, а с другой – к механицизму. Однако как по составу проблем и методов их решений, так и по типу участников между первым и вторым позитивизмом были существенные различия, связанные с более тесной связью второго позитивизма с наукой.

Виднейшими и типичными представителями 2-го позитивизма являются крупнейшие ученые и участники этой революционной эпохи конца XIX - начала ХХ вв.: видные физики Э.Мах, П.Дюгем и крупнейший математик А.Пуанкаре.

Лидирующее место Эрнста Маха  (1838-1916) было связано с его включенностью в обсуждение конкретных вопросов оснований ньютоновской механики, сыгравших важную роль в подготовке почвы для рождения “новой” “неклассической” физики в виде теории относительности и квантовой механики. Благодаря А.Эйнштейну, являвшемуся в юности большим поклонником Маха, философия Маха, тесно связанная с его критикой оснований ньютоновской механики, довольно хорошо знакома многим ученым, особенно физикам-теоретикам. Философия Маха была рассчитана, в первую очередь, на естествоиспытателей, и в эту революционную эпоху он для них становится главным авторитетом в философии.

В основе собственно философских гносеологических построений Маха лежит его учение о “нейтральных элементах”, которое в значительной степени навеяно его исследованиями биопсихологических механизмов зрительного восприятия. "Мах считает элементы нейтральными не относя их ни к физической, ни к психической сфере. Эти элементы призваны обеспечить непрерывный переход от физического к психическому в рамках единого знания, где физика и психология выступают как разные направления в исследовании одних и тех же элементов опыта” [Калиниченко В.В, в СЗФ, с. 173-174]. Одновременно появляются новые аргументы против механицизма со стороны психологии: "Нет ничего трудного всякое физическое переживание построить из ощущений, т.е. из элементов психических. Но совершенно невозможно понять как из элементов, которыми оперирует современная физика, т.е. из масс и движений (в их определенности, пригодной для одной только этой специальной науки) построить какое-либо психическое переживание" [Мах I, с.21]. "Физическое" и "психическое" он разводит следующим образом: "Назовем покуда совокупность всего существующего непосредственно в пространстве для всех именем физического и непосредственно данное только одному... - именем психического. Совокупность всего, непосредственно данного только одному, назовем также его... Я… Разложим ... психическое переживание на его составные части. Мы находим здесь, прежде всего те части, которые в своей зависимости от нашего тела - открытых глаз...- называются "ощущениями", а в своей зависимости от другого физического - присутствия солнца, осязаемых тел и т.д. - являются признаками, свойствами физического. " / Мах I, с . 14, 29 /.

Суть своего учения об "элементах" он формулирует так: "Все физическое, находимое мною, я могу разложить на элементы, в настоящее время дальнейшим образом не разложимые: цвета, тоны, давления, теплоту, запахи, пространства, времена и т.д.». В результате вещи (тела) даны нам как "сравнительно устойчивые комплексы связанных друг с другом, зависящих друг от друга чувственных ощущений"[2] [Мах I, с. 17, 137]. Т.е. тела по Маху как бы состоят не из механических частиц-атомов (как у Лапласа), а из "нейтральных" (т.е. не физических и не психических) "элементов", воспринимаемых нами как ощущения[3]. Соответственно связанный с особым живым телом комплекс воспоминаний, настроений, чувств обозначается словом “Я”. "Распространение анализа наших переживаний вплоть до "элементов"..., - говорит Мах, - представляет для нас главным образом ту выгодную сторону, что обе проблемы - проблема "непознаваемой" вещи и проблема в такой же мере "не поддающегося исследованию" Я... могут быть легко распознаны как проблемы мнимые " [Мах I, с. 20-21].

В дополнение к учению об “элементах” Мах, фактически продолжая эволюционистскую линию Спенсера, утверждает, что "развитие науки имеет целью все лучше и лучше приспособить теорию к действительности… Согласно нашему пониманию, – говорит он, - законы природы порождаются нашей психологической потребностью найтись среди явлений природыПредставления постепенно так приспосабливаются к фактам, что дают достаточно точную, соответствующую биологическим потребностям, копию их... Систематизация представлений в ряды... всего более содействует развитию научного исследования природы… Научное мышление является последним звеном в непрерывной цепи биологического развития, начавшегося с первых элементарных проявлений жизни..." [Мах I, с. 453, 452, 169, 178, 10].

Отсюда закономерно вытекает феноменологический (близкий контовскому) взгляд на науку: "Самое экономное и простое выражение фактов через понятия (а не выяснение истинной структуры бытия (онтологии) – А.Л.), вот в чем оно (естествознание) признает свою цель" – утверждает Мах [Мах II, с. 166], а также взгляд на теории как на условные соглашения (конвенции), которые представляют собой лишь "упорядоченные, упрощенные и свободные от противоречий системы идей" [Мах I, с. 28]. В свою очередь конвенционализм прокладывает дорогу активизму и конструктивизму (о нем речь пойдет ниже в п.1.6.2), согласно которым теории содержат в себе значительный элемент изобретения, т.е. активного творения со стороны ученых, а не являются просто открытием чего-то внешне заданного. Этому отвечает и соответствующий критерий выбора “правильной” теории – критерий истинности заменяется у Маха критерием успешности: "Познание и заблуждение вытекают из одних и тех же психических источников; только успех может разделить их" [Мах I, с. 121-2]. Согласно Маху цель науки не истина (в силу ограниченности ее средств для отражения "богатой жизни вселенной" [Мах II, с. 152]), а экономия мышления [4]. [Мах II, с. 159, 156, 166]. "Все положения и понятия физики представляют собой ни что иное, как сокращенные указания на экономически-упорядоченные, готовые для применения данные опыта..." [Мах II, с. 164].

Этот антиреалистический пафос философии Маха четко зафиксирован сторонником реализма Максом Планком. Возражая последователям Э. Маха, он говорил: “Чем является по существу то, что мы называем физической картиной мира? Есть ли эта картина только целесообразное, но, в сущности, произвольное создание нашего ума, или же мы вынуждены, напротив, признать, что она выражает реальные, совершенно не зависящие от нас явления природы?” Планк считает, что внешний мир представляет собой нечто не зависящее от нас, абсолютное, чему противостоим мы. “Этот постоянный элемент (подразумеваются мировые постоянные и связанные с ними законы - А.Л.) не зависит ни от какой человеческой и даже ни от какой вообще мыслящей индивидуальности, и составляет то, что мы называем реальностью... Коперник, Кеплер, Ньютон, Гюйгенс, Фарадей... опорой всей их деятельности была незыблемая уверенность в реальности их картины мира... Этот ответ находится в известном противоречии с тем направлением философии природы, которым руководит Э.Мах и которое пользуется в настоящее время большими симпатиями среди естествоиспытателей. Согласно этому учению в природе не существует другой реальности, кроме наших собственных ощущений, и всякое изучение природы является, в конечном счете, только экономным приспособлением наших мыслей к нашим ощущениям... Разница между физическим и психическим - чисто практическая и условная; единственные существенные элементы мира, это - наши ощущения... ” [Планк, с. 3, 24-26, 46-49].

Т.о. можно считать, что в связи со вторым позитивизмом уже появляется противопоставление “реализм – конструктивизм”, который более подробно мы рассмотрим в п. 1.6.2. Это противопоставление проявило себя и в поднятой в контексте “гносеологического кризиса в физике” Кирхгофом в 1874 г. дискуссии о цели науки – заключается она в объяснении (т.е. выяснение истинной структуры объектов и явлений) или лишь в описании. Мах, естественно, склонялся ко второй точке зрения: "Научное "сообщение" всегда содержит в себе описание, т.е. воспроизведение опыта в мыслях, долженствующее заменять собою самый опыт и таким образом избавлять от необходимости повторять его. Средством же для сбережения труда самого обучения и изучения служит обобщающее описание. Ничего другого не представляют собой и законы природы..." [Мах II, с. 157]. "Закон тяготения Ньютона есть одно лишь описание,... описание бесчисленного множества фактов в их элементах" [Мах II, с. 145]. "Склонность к объяснению вполне понятна, - говорит Мах об отношениях между учителем и учеником. (Но) "для научного исследователя та же наука есть нечто совсем другое, нечто развивающееся, подвергающееся постоянным изменениям, эфемерное; его цель главным образом констатирование фактов и связи между ними" [Мах II, с. 145, 318].

 

Близкие взгляды развивал другой представитель второго позитивизма французский физик-теоретик и историк науки Пьер Дюгем(1861-1916). Но концепция Дюгема более сложна и ближе к реальной истории науки. Многие его положения были созвучны постпозитивизму второй половины XX в.

Он, как и Мах, рассматривает теорию как средство "экономии мышления". Теория "вместо очень большого числа законов… устанавливает очень небольшое число положений, основных гипотез”, ее предназначение – “конденсация кучи законов в небольшое число принципов”. “Сведение физических законов в теории содействует той экономии мышления, в которой Э. Мах усматривает цель, регулирующий принцип науки” - говорит Дюгем [Дюгем, с. 27].

Дюгем поддерживает и конвенционалистский взгляд на теорию: “В качестве принципов теория имеет постулаты, т.е. положения, которые она может формулировать, как ей угодно, при условии, чтобы не было противоречий…” [Дюгем, с. 246]. Совпадает у них и ответ на вопрос в чем цель науки – описывать, а не объяснять: “Всякая физическая теория… есть абстрактная система, имеющая целью резюмировать и логически классифицировать группу экспериментальных законов, не претендуя на объяснение их” [Дюгем, с. 9].

Критикуемый им взгляд на теорию как объяснение Дюгем связывает с реализмом: “Объяснять значит обнажать реальность от ее явлений… - говорит он, - чтобы видеть эту реальность обнаженной и лицом к лицу. Наблюдение физических явлений приводит нас в соприкосновение не с реальностью… Обнажая, сдирая покров с этих чувственных явлений, теория ищет в них и под ними то, что есть в них реального” [Дюгем, с. 9]. Недопустимость такой позиции Дюгем обосновывает тем, что объяснение-реальность зависит от метафизической позиции. Но для последних характерно “стремление возможно глубже и резче отграничиться друг от друга, противопоставить себя другим” [Дюгем, с. 13]. Поэтому объяснения перипатетиков (последователей Аристотеля), атомистов, картезианцев (последователей Декарта), ньютонианцев будут разными, что противоречит научному стремлению к всеобщему признанию научных истин (образцом здесь служит математика), что может обеспечить лишь взгляд на теорию как на описание.

Соотношение этих двух взглядов в физике ему видится следующим образом: «Когда приступают к анализу теории, созданной физиком, поставившим себе задачу объяснить доступные восприятию явления, то сейчас же обыкновенно оказывается, что теория эта состоит из двух частей, прекрасно различимых; одна из них есть часть чисто описательная, задача которой – классифицировать экспериментальные законы; другая есть часть объяснительная, ставящая себе задачу постигнуть реальную действительность, существующую позади явлений. Но объяснительная часть вовсе не является основой части описательной… Связь, существующая между обеими частями, почти всегда бывает крайне слабой и искусственной. Описательная часть развивается за собственный счет – специальными и самостоятельными методами теоретической физики. Это совершенно самостоятельный развившийся организм, который объяснительная часть обвивает подобно паразиту. Не этой объяснительной части, не этому паразиту теория обязана своей силой и своей плодотворностью… Все, что есть хорошего в теории…, - утверждает Дюгем, - заключается в описательной части… Все же, что есть в теории худого, что оказывается в противоречии с фактами, содержится главным образом в части объяснительной» [Дюгем, с. 40].

"Физическая теория - утверждал он, - не есть объяснение. Это система математических положений, выведенная из небольшого числа принципов, имеющих целью выразить возможно проще, полнее и точнее цельную систему экспериментально установленных законов" [Дюгем, с. 25]. Однако, исходя из существующего в среде физиков “непреодолимого убеждения” в связи их теорий с реальностью, Дюгем вводит в свои построения реальность наподобие “вещи в себе”, недоступной логике, но смутно доступной интуиции ученого. “Не претендуя на объяснение реальности, скрывающейся позади явлений, законы которых мы группируем, - говорит он, - мы тем не менее чувствуем, что группы («экспериментальных законов» – А.Л.), созданные нашей теорией, соответствуют действительным родственным связям между самими вещами” [Дюгем, с. 32]. Т.е. реальность вещей нам недоступна, но на установление реальности связей ученый рассчитывать может, если он разработает их “естественную” классификацию[5]. Согласно Дюгему “теория есть  не только экономное представление экспериментальных законов, а она еще и классификация их” [Дюгем, с. 29]. При этом классификация (фактов и экспериментальных законов) занимает в построении Дюгема место причинности, фигурирующей у реалистов. Согласно Дюгему,  в принципе от такой  классификации можно требовать, “чтобы она заранее указывала место фактам, подлежащим лишь открытию в будущем”. Такую классификацию Дюгем называет “естественной” [Дюгем, с. 36]. В результате позиция Дюгема формулируется так: “Физическая теория никогда не дает нам объяснения экспериментальных законов. Она никогда не вскрывает реальностей, скрывающихся позади доступных восприятию явлений. Но чем более она совершенствуется, тем боле мы предчувствуем, что логический порядок, который она устанавливает между экспериментальными законами, есть отражение порядка онтологического (т.е. самого бытия – А.Л.), тем больше мы предчувствуем, что связи, которые она устанавливает между данными наблюдения, соответствуют связям, существующим между вещами, тем более мы можем предсказать, что она стремится стать классификацией естественной”. Правда последнее оказывается возможным благодаря интуиции и чувству ученого и не вытекает из описываемой Дюгемом и Махом структуры научного знания. “В этом убеждении физик не может отдать себе отчета. Метод, которым он пользуется, - говорит Дюгем, -  ограничен данными наблюдения. Поэтому он не может привести к доказательству, что порядок, установленный экспериментальными законами, отражает порядок, выходящий за пределы опыта… Но, если физик бессилен чем-нибудь подтвердить это свое убеждение, то он, с другой стороны, не менее бессилен поколебать его… Он не может заставить себя думать, что система, способная столь просто и легко упорядочить огромное множество законов, с первого взгляда столь мало родственных, есть система чисто искусственная” [Дюгем, с. 33-34]. Но к этой «вере в действительный порядок и в то, что теории его являются образом этого порядка» ученого толкает интуиция, основанная на «резонах сердца, которых разум не знает» [Там же].

Дюгем считал, что физическая теория - это конвенционально принимаемая математическая система, которая обеспечивает только вычисления и предсказания и «задача этой системы дать не объяснение, а описание и естественную классификацию экспериментов и естественную классификацию экспериментальных законов… Теоретическая физика не постигает реальности вещей, а она ограничивается только описанием доступных воспроизведению явлений при помощи знаков и символов" [Дюгем, с. 25, 27, 29, 127, 137]. Т.о., "правильной теорией мы должны считать, - говорит Дюгем, - не такую теорию, которая дает объяснение физическим явлениям, соответствующим действительности, а такую, которая наиболее удовлетворительным образом выражает группу экспериментально установленных законов” [Дюгем, с. 26].

В результате у Дюгема возникает следующая трехуровневая последовательность:

“экспериментальные факты” ==> “экспериментальные законы” == > “теории”.

Первые два уровня – продукт деятельности экспериментатора, который “безостановочно, изо дня в день, открывает факты… и формулирует новые законы”, содержащие в себе в концентрированном виде конкретные факты.

Третий уровень – дело теоретика, который “безостановочно придумывает формы[6] представления их”. Этой формой является физическая теория, которая “есть абстрактная система, имеющая целью резюмировать и логически классифицировать группу экспериментальных законов, не претендуя на объяснение их”. При этом “в виду … неточных опытов, физику приходится выбирать из множества символических форм, равно возможных… Только интуиция, угадывающая форму подлежащей обоснованию теории, направляет выбор”[7] [Дюгем, с. 29, 237]. В результате получается “удвоенная экономия”, вытекающая “из замены конкретных фактов законом” и “сгущения экспериментальных законов в теории”, которая наиболее удовлетворительным образом выражает группу экспериментально установленных законов”. Другими словами, “наблюдатели установили значительное число экспериментальных законов. Теоретик собрался объединить их в очень небольшое число гипотез и совершил эту работу: каждый из экспериментальных законов может быть представлен, как одно из последствий, вытекающих из этих гипотез. Но последствий, которые могут быть выведены из этих гипотез, безграничное множество… Т.о. физическая теория, как мы ее определили, дает сжатое описание большого множества экспериментальных законов, благоприятствующих экономии мышления” [Дюгем, с. 9, 28, 26, 34-35, 37]. “Материалы, из которых строится эта теория” - это “математические символы, служащие для представления количеств и различных качеств физического мира, с одной стороны, и с другой стороны, общие постулаты, служащие в качестве общих принципов… Из этих материалов она должна построить логическое здание[8]” [Дюгем, с. 245].

При этом Дюгем «различает в физической теории четыре основных операции: 1) определение и измерение физических величин, 2) выбор гипотез, 3) математическое развитие теории, 4) сравнение теории с опытом" [Дюгем, с. 26].

Последние три операции указывают на использование гипотетико-дедуктивного метода, который "получил широкое распространение и развитие в XVII-XVIII вв., когда были достигнуты значительные успехи в области изучения механического движения земных и небесных тел… Успех гипотетико-дедуктивного метода в области механики и влияние идей Ньютона (который широко его использовал) обусловили широкое распространение этого метода в области точного естествознания. С логической точки зрения гипотетико-дедуктивная система представляет собой иерархию гипотез… На вершине располагаются гипотезы, имеющие наиболее общий характер… Из них как посылок выводятся гипотезы более низкого уровня. На самом низшем уровне системы находятся гипотезы, которые можно сопоставлять с эмпирическими данными … Если они подтверждаются этими данными, то это служит косвенным подтверждением и гипотез более высокого уровня, из которых (они) логически выведены" [Никифоров, с. 140].

Однако связь между теорией и опытом оказывается непростой, что и фиксирует тезис Дюгема. Этот тезис выражает сложный характер взаимосвязи между множеством теорий и множеством экспериментов и гласит, что "физический эксперимент никогда не может привести к опровержению одной какой-нибудь изолированной гипотезы, а всегда только целой группы теорий. … (Так) среди всех научных положений, на основании которых (некоторое) явление было предсказано и затем констатировано, что оно не наступает, имеется по меньшей мере одно неправильное. Но какое именно, этому произведенный опыт нас не научает" [Дюгем, с. 220].

Кроме этого утверждения, которое в середине 20 в. было переоткрыто в несколько другой формулировке У.Куайном и получило название “тезиса Дюгема-Куайна”, Дюгем четко фиксирует то, что во второй половине 20 в. стало называться “теоретической нагруженностью” эксперимента (см. гл. 1.6).

Действительно, согласно Дюгему, сама “возможность употребления инструментов” в эксперименте предполагает наличие теорий, использованных при разработке различных приборов (например, амперметра), а столь распространенным измеримым величинам как “сила” и “масса”, “только одна динамика (т.е. классическая механика – А.Л.) придает определенный смысл” [Дюгем, с. 232]. Но этим суть дела не ограничивается. “Между явлениями, действительно установленными во время эксперимента, и результатом этого эксперимента, формулируемым физиком, - говорит Дюгем, - необходимо включить еще звено – весьма сложную интеллектуальную работу, которая из отчета о конкретных фактах ставит абстрактное и символическое суждение” “Физический эксперимент есть точное наблюдение группы явлений, связанное с истолкованием этих явлений. Это истолкование заменяет конкретные данные… абстрактными и символическими описаниями, соответствующими этим данным на основании допущенных наблюдателем теорий”. “Результат физического эксперимента есть абстрактное и символическое суждение” [Дюгем, с. 182, 175]. Тем более это касается экспериментального закона, ибо “физический закон есть символическое отношение” (типа формулы – А.Л.), а “символические выражения, объединенные в закон, уже не такие абстракции, которые прямо вытекают из конкретной реальности. Нет, - говорит Дюгем, - эти абстракции представляют собой плод длительной, сложной, сознательной работы” [Дюгем, с. 201, 199].

 

Взглядам Маха и Дюгема на цели науки близки и родоначальнику конвенционализма [9] Анри Пуанкаре (1854-1912) - другому великому ученому конца XIXв. (математику и физику, работавшему над созданием теории относительности).

Для Пуанкаре исходной проблемой было осознание следствий для научной картины мира, вытекающих из появления неэвклидовых геометрий. Он создал другую позитивистскую "домашнюю философию"[10] для естествоиспытателей. Он утверждал, что наука "может постичь не суть вещи в себе, как думают наивные догматики, а лишь отношения между вещами", что "опыт предоставляет нам свободный выбор" (теоретического описания – А.Л.), и поэтому "принципы механики... - это соглашения и скрытые определения" [Пункаре, 1983, с. 8, 90].

"Я, - говорит А. Пуанкаре в докладе на Международном конгрессе физиков в Париже в 1900 г. - позволю себе сравнить науку с библиотекой, которая должна беспрерывно расширяться; но библиотекарь располагает для своих приобретений лишь ограниченными кредитами; он должен стараться не тратить их понапрасну. Такая обязанность делать приобретения лежит на экспериментальной физике, которая одна лишь в состоянии обогащать библиотеку. Что касается математической физики, то ее задача состоит в составлении каталога... Каталог, указывая библиотекарю на пробелы в его собраниях, позволяет ему дать его кредитам рациональное употребление... Итак, вот в чем значение математической физики. Она должна руководить обобщением, руководить так, чтобы от этого увеличивалась производительность науки" [Пункаре,1983, с. 91-4].

 

Таковы концепции (позиции) основных представителей второго позитивизма, добавившего к феноменалистической установке Конта разработку темы конвенционализма и условности теоретических построений, ведшую к началу различения «реалистического» и «конструктивистского»  взглядов на науку (см. п.1. 6.2) в виде противопоставления отношения к теории как к объяснению и как к описанию. Очень яркое выражение эта тема нашла в приведенном выше возражении реалиста М.Планка позиции Э.Маха. Все эти темы нашли свое дальнейшее развитие в рамках неопозитивизма и постпозитивизма XX в.

Вопросы:

1. Основные положения позитивизма О.Конта?

2. Основные положения позитивизма Г.Спенсера?

3. Что такое принцип единообразия природы по Миллю? Какие проблемы с ним связаны?

4. Как Милль понимает причинную связь?

5. Какое отношение к гипотезе характерно для индуктивизма?

6. Каковы правила опытного исследования, по Миллю?

7. Основные положения позитивизма Э.Маха?

8. Основные положения позитивизма П.Дюгема?

9. Основные положения конвенционализма А.Пуанкаре?

10. В чем суть гипотетико-дедуктивного метода?

 

Рекомендуемая литература:

1. Пуанкаре А. О науке. М.: Наука, 1983.

2. Мах Э.  Познание и заблуждение Очерки по психол исследования. М., 1909

3. Современная западная философия. Словарь. М., 1991.

 

Используемая литература:

1. Грязнов Б.С. (I) Учение о науке и ее развитии в философии О.Конта; (II) Эволюционизм Г.Спенсера и проблемы развития науки. // Сб: Позитивизм и наука. М., 1975.

2. Дюгем П. Физическая теория. Ея цель и строение. СПб., 1910. - современ издания

3. Конт О. Дух позитивной философии. СПб.: Вестник знания, 1910.

4. Мах Э. I. Познание и заблуждение Очерки по психол иссл-я. М., 1909

5. II. Популярно-научные очерки. СПб. 1909. – современ издания

6. Милль Д.С. Огюст Конт и позитивизм. М., 1897

7. Милль Д.С. Система логики силлогистической и индуктивной. Изложение принципов доказательства в связи с методами научного  исследования. – М., 1899.

8. Никифоров А.Л. Философия науки: история и методология. М.: Дом интеллект. книги, 1998.

9. Оствальд В. Несосотоятельность научного материализма и его устранение.... Спб.: К.Л.Риккерт, 1896.- 22 с.

10. Планк М. Единство физической картины мира. Сб. ст. М.: Наука, 1966.

11. ПН: Позитивизм и наука. М., 1975.

12. Поппер К. Логика и рост научного знания. М.: Прогресс, 1983.

13. Пуанкаре А. О науке. М.: Наука, 1983.

14. СЗФ: Современная западная философия. Словарь. М., 1991.

15. Спенсер Г. а) Основные начала. СПб., 1899; б) он же. Разные мелкие статьи. Киев-Харьков-СПб., б/г. ФЭС:

16. Хилл Т. Современные теории познания. М.: Прогресс, 1965.

17. Шарвин В.В. Как создается наука: (Воззрения Э.Маха) М.,1906

18. Эйнштейновский сборник,1972. М.: Наука, 1974.

19. Peirce Ch. Collected Papers. Vol. V.

20. Ленин В.И. Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии. М.: Политиздат, 1979.

21. Ayer F.J. The Orijins of Pragmatism…


[1] Центральное для Канта разделение на познаваемый "мир явлений" и непознаваемый мир "вещей самих по себе" Мах, как и позитивисты, относил к заумной метафизике. При этом Мах, как и большинство позитивистов, не принимая Канта, принимает критику Юма: "Изложенные здесь взгляды не чужды современному естествоиспытателю и к точке зрения Юма ближе, чем к точке зрения Канта" - говорит он /Мах II, с. 302/.

[2] По сути, Мах здесь во многом продолжает линию Беркли  и в качестве "первой реальности" выбирает ощущения, а не внешние тела.

[3] «Я имею здесь в виду зеленый цвет деревьев парка... Сохраним для психологического анализа выражение "ощущение"... Наше тело реагирует на них более или менее интенсивными движениями приближения или удаления, каковые движения нашему внутреннему созерцанию сами представляются опять-таки как комплексы ощущений»

[4] В своей лекции с красноречивым названием "Экономическая природа физического исследования" (лекция от 25 мая 1882 г.) он утверждает, что "физика представляет собой экономически упорядоченный опыт", и что "основные принципы, установленные превосходным экономистом Германом для экономии техники, находят полное применение и в области обыденных и научных понятий".

[5] Понятие классификации, по-видимому, взято из биологии, где пользовались «искусственной» классификацией Линнея, но хотели найти «естественную» классификацию, отражающую сущностные, а не произвольные, как у Линнея (описание цветка растения), характеристики организма.

[6] Здесь надо иметь в виду аристотелевскую систему понятий: существующие вещи есть результат наложения формы на материю (материал). У Дюгема форму поставляет теоретик, а материал – экспериментатор.

[7] Поэтому “преподавание физики по чисто индуктивному методу…, - полагает Дюгем, - есть химера” [Дюгем, с. 243].

[8] При этом Дюгем констатирует у физиков “непобедимое стремление к логической цельности физической теории”, а также “к единству науки”, которые нельзя логически обосновать, ибо “ни принцип противоречия, ни закон экономии мысли не дают нам возможности неопровержимо доказать, что физическая теория должна быть логически упорядочена” [Дюгем, с.123].

[9] Направление в философском истолковании науки: согласно которому в основе математических и естественнонаучных теорий лежат произвольные соглашения..." /ФЭС, с. 271/.

[10] Мах говорил, что физика и философия стали очень сложными, поэтому философы выдумывают себе “домашнюю физику”, а физики – “домашнюю философию”.

Если вы заметили в тексте ошибку, выделите её и нажмите Ctrl+Enter.

© 2001-2016 Московский физико-технический институт
(государственный университет)

Техподдержка сайта

МФТИ в социальных сетях

soc-vk soc-fb soc-tw soc-li soc-li
Яндекс.Метрика