Одним из главных принципов уникальной «системы Физтеха», заложенной в основу образования в МФТИ, является тщательный отбор одаренных и склонных к творческой работе представителей молодежи. Абитуриентами Физтеха становятся самые талантливые и высокообразованные выпускники школ всей России и десятков стран мира.

Студенческая жизнь в МФТИ насыщенна и разнообразна. Студенты активно совмещают учебную деятельность с занятиями спортом, участием в культурно-массовых мероприятиях, а также их организации. Администрация института всячески поддерживает инициативу и заботится о благополучии студентов. Так, ведется непрерывная работа по расширению студенческого городка и улучшению быта студентов.

Адрес e-mail:

(5 курс) Материалы к курсу истории философии

1. Кризис материализма в  конце XVIII —  начале XIX  вв.

Социоисторический идеализм — ахиллесова пята натурматериализма 

 

Естествознание, бурно развиваясь, к концу XVIII — началу XIX вв. добилось огромных успехов. В частности,   великим  английскими физиком и химиком Джоном Дальтоном (1766–1844)) наконец-то были открыты атомы, догадка о существовании которых была высказана еще Левкиппом и Демокритом. Наука начала проникать в микрокмир. Это и многие другие научные открытия  подтверждали основное положение материализма — тезис о существование не зависящей  от человеческого сознания реальности — объективной реальности, материи и о отсутствии в мире какого бы то ни был объективного абсолютного духа. Наука каждый своим шагом доказывала, что всё происходящее в объективном мире имеет свою причину, причем причину естественную, коренящуюся в этом и только этом объективном мире. Никаких чудес, никаких беспричинных или  вызванных сверхъественными причинами явлений нет и быть не может,

Но несмотря на все грандиозные  успехи естественных наук материалистическая философия   в первой треи XIX в только не укрепляла своё положение и распространялась, но, наоборот, сдавала одну  позицию за другой. В определенной степени это оъяснялось новой исторической   обстановкой. В ведущих странах Западной Европы окончательно утвердился капитализм. Буржазия была заинтересована в существовании религии. Атеизм, которого она побаивалась и раньше, становился опасным. Соответственно идейным врагом  становился и философский материализм. Материалистическая философия  вытеснялась и изгонялась из жизни общества.

Но причина потерей материализмом  своих позиций  была не только   неблагоприятно сложившаяся историческая обстановка, но внутренне  присущие слабости. Материалистическая философия вступила в период затяжного кризиса, выразившегося в том, что она оказалась не в состоянии решить целый ряд важнейших вопросов и запуталася в неразрешимых противоречиях. О тех больших трудностях, с которыми столкнулся материализм в области теории познания,  многое уже было сказано раньше. Остается только суммировать. 

Не будучи в состоянии отыскать материальный источник творческой активности человеческого  мышления, материалисты   категорически отрицали существование этой активности и соответственно с  неизбежность принимали как  абслютную истину основной принцип сенсуализма: “нет ничего в разуме, чего не было бы раньше в чувствах”. Отсюда с  неизбежностью следовал вывод о неспособности мышление давать новое знание и  невозможности познания человеком сущности вещей,  сущности мира, что ставило под сомнение и существование самого объективного мира. 

Но если материалисты все же так или иначе признавали бытие объективной сущности вещей, которую они обычно  понимали как их внутренню структуру, то объективное бытие общего они, как правило, прямо или косвенно отвергали. Всё это в лучшем случае приводило их к концептуалистическому варианту номинализма. Но и концептуализм, не говоря уже о крайнем  номинализме,  есть по сути дела отказ от понимания понятий как образов объективной реальности и тем  самым трактовки мышления в целом как отражения мира. Но и  с  единственным  подлинным для них познанием — чувственным познание не всё обстояло  благополучно: немалое число материалистов склонялось ко взгяяду на ощущения и восприятия не как на образы мира, а знаки, символы, иероглифы внешних предметов, что опять-таки  не только подрывало теорию отражения но и ставило под сомнении существование объективного мира

По уже указанной выше причине материалисты отрицали не только гносеологическую, но также целепланирующую и волевую активность сознания. Проблема не просто одного только мышления, но человеческого духа в целом оказалась таким орехом, который материалисты не смогли разгрызть. Он пытались истолковать мышление по аналогии с чувственным познанием просто как функцию организма. Но тогда фактически  исчезал дух, исчезала воля и свобода воли. Такое понимание духа было неразрывно связано с отстаиваемым ими решением проблемы предопределенности. Они были стронниками абсолютного детерминизма, полностью исключающего свободу человека.

Но главный  порок материализма заключался в его основной крайней непоследовательности. Он не был достроен до конца: материалистическое понимание природы противоречиво сочетался в нём  с  идеализмом  в понимании общества, а тем самым и истории.  Об этом крупнейшем недостатке материализма выше уже упоминалось. Но лишь упоминалось. А этот вопрос заслуживает более детального рассмотрения.  Самое важно — понять, почему материалисты не оказались не в состоянии прийти к материалистическому пониманию общества и истории.

В качестве примера обратимся к классическим французским материалистам  XVIII в. Они были самыми последовательными из всех материалистов, какие только существовали до появления марксизма. Они стремились материалистически объяснить все явления без малейшего исключения. И  при подходе к природным явлениям у них это так или иначе получалось. Иначе обстояло, когда они обращались к обществу. Здесь они  с неизбежностью вопреки всем своим желаниям переходили на позиции идеализма. И это было не случайным.

Французские материалисты, как и все сторонники естественного объяснения исторических явлений, исходили из того, что история творится людьми и только людьми, что вся она складывается из действий людей, что все исторические события — результаты деятельности людей. Отсюда следовало, что для объяснения истории нужно понять, почему людей действовали именно так, а не иначе. 

Люди — существа разумные. Их деятельность является сознательной и целенаправленной. Следовательно, чтобы понять, почему людей действовали именно так, а не иначе, нужно выяснить, почему они решили  именно так, а не иначе  действовать. Иначе говоря, нужно было обратиться к сознанию людей, к их мыслям, замыслам, целям. 

Причем важными были не все вообще мысли людей, а только  те, которые побуждали их не к обыденным действиям, а к историческим. История складывается не из всех вообще действий людей, а лишь тех, результатом которых являются исторические, а не обыденные события.  Совокупность человеческих представлений об обществе, побуждающих людей к действиям, имеющим общественное значения, французские материалисты, как и все вообще просветители XVIII в., именовали общественным мнением.  Таким образом, у них получалась, что общественное мнение определяет  общественнозначимые действия людей, а тем самым и ход истории.

Но ясно, что остановится на этом французские материалисты не могли.  Перед ними вставал вопрос о том, чем же определяется само общественное мнение. Все они были убежденными сенсуалистами. Никто из них не допускал существование врожденных идей.  Согласно их взглядам, источником всех человеческих идей мог быть только внешний мир. Истоком идей о природе была сама природная среда. Соответственно источник общественных идей нужно было искать в том, что они обычно именовали общественной средой.   Для них само собой разумеющемся было, что общественная среда, представляющая собой совокупность различного рода  социальных институтов, включая государство, церковь и т.п., существует вне сознания людей. Если словосочетание “общественное мнение” обозначало  общественное сознание, то слова “общественная среда” — социальную реальность, общественное бытие.

С введением понятиея общественной среды у них получалась следующая последовательность: общественная среда определяет общественное мнение,  последнее определяет общественнозначимые действия людей, а тем самым и ход истории. Казалось бы, все ясно: перед нами материалистический взгляд на общество и его историю.

Но вслед за этим естественно возникал новый вопрос: а от чего зависит, что общественная среда является именно такой, а не иной.  Ведь в разных обществах этак среда далеко не одинакова. И в ходе развития общества она может претерпеть и претерпевает существенные изменения. И вот  здесь французские материалисты столкнулись с проблемой, решить который оказались не в состоянии.

Когда речь шла о природной среде, все было понятно. Природа существовала до человека и без человека. И объяснять, почему она является именно такой, не было необходимости.  Но общественная среда возникла только с человеком и представляет собой его творение.  Человек своими действиями создает и изменяет общественную среду. А он — существо сознательное, его действия определяются его идеями и т.д. Отсюда  само собой напращивался вывод, что общественная среда  является такой, а не иной потому, что таким, а не иным является общественное мнение. В результате получалось, что хотя социальная реальность, как и природная, существует вне сознания, но она в отличие от природы зависит от сознания порождается им. Если природа является  реальностью, существующей не только вне сознания, но и независимо от него, т.е. объективной реальностью, то общественная среда в отличие от при родной — такой реальностью, которая, хотя и существует вне сознания, но  зависит от него. Такую реальность нельзя назвать объективной. Она, если можно так выразиться, является субъективно-объективной реальностью.

В результате материалисты оказывались в порочном кругу: общественная среда определяет общественное мнение, а общественное мнение детерминирует общественную среду.  На существование этого круга в рассуждениях французских материалистов и вообще французских просветителей XVIII в. особое внимание обратил Г.В. Плеханов в  работе «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (1895).

Принятие подобного тезиса исключало  возможность  не только какого бы то ни было объяснения  истории, но даже самого по себе допущения развития общества. Ведь, в самом деле, для того, чтобы изменилась общественная среда, необходимо, чтобы предварительно изменилось общественное мнение, но само изменение общественного мнения невозможно без предварительного изменения общественной среды.  Выходило, что общество развиваться не могло. Но в реальности-то оно развивалось, изменялось.  Отсюда многочисленные попытки мыслителей разорвать создавшийся порочный круг.

Одна из попыток — обращение к географическому детерминизму — учению, в котором в качестве главного решающего фактора общественного развития выступала географическая среда. Но оно не давало нужного  результата. Природная среда на протяжении многих веков оставалась практически неизменной, а общественная среда в течение этого времени претерпевала существенные изменения. Другая попытка — обращение к демографическому детерминизму, т.е. ко взгляду на народонаселение как на главный фактор развития общества. И она давало мало.  Ни ссылки на плотность народонаселения, ни обращение к его динамике сами по себе взятые не давали ответа на вопрос, почему в данном обществе существовали такие, а не иные порядки, такое, а не иное общественное мнение.

Некоторые видели выход из положения в обращении к человеческим страстям. Ведь, в самом деле, разве одними лишь идеями определяются действия людей. Не меньшую, а, может быть, даже и  большую роль играют человеческие чувства, эмоции.  Может быть, именно в человеческих страстях  заключен источник всех общезначимых действий людей, а тем самым самая и главная причина исторических событий. Но сразу же возникал вопрос об истоках человеческих страстей. 

Одни искали их в вечной, неизменной природе человека. Как известно, тезис о существовании такой природы был одним из основных в идейном арсенале просветителей XVIII в. Но обращением к чему-то неизменному никак невозможно объяснить происходящие в обществе изменения. Оставался один выход — искать исток человеческих страстей в общественной среде.  Но это означало снова оказаться в том же самом порочном кругу.

Еще одна попытка — выдвижение на первый план человеческих интересов, человеческих потребностей. Ведь,  в самом деле, разве не интересы движут людьми. Когда человек в чем-то глубоко заинтересован, он и страстно стремится  обрести желаемое и напрягает свой разум с тем, чтобы изыскать пути  к этому. И разум, и страсти  подчинены интересам. Именно введение последних даёт, казалось бы, ключ к пониманию общезначимых действий людей и тем самым хода истории.

Но сразу же вставал вопрос об источнике самих человеческих интересов. Ведь в разных обществах и у разных людей существовали разные интересы. Ничего не давала ссылки на вечную неизменную природу человека. А обращение к общественной среде снова обрекало на вращение все в том же самому порочному круге.

В конечном счете, французские материалисты так или иначе, осознавая это четко или не осознавая, приходили к выводу о существовании  двух сортов людей. Одни — обычные, рядовые, серые люди, обыватели. Они способны лишь на то, чтобы усваивать общепринятые мнения. И если бы общество состояло только из таких людей, то никаких изменений в нем произойти бы не могло.

Но, к счастью, в обществе, кроме таких людей, время от времени появляются и совсем иные. Хотя эти люди живут в той же самой среде и в обстановке господства того же самого общественного мнения, но они в силу своих  исключительных качеств способны создавать новые оригинальные идеи.  Выработав эти идей, они их распространяют, меняют общественное мнение, а вслед за этим происходит изменение и общественной среды.  Таким образом, французские материалисты в полном противоречии со своим исходными положениями признавали активность человеческого мышления. И познавательная, и целепланирующая, и волевая  активность сознания, торжественно прогнанная ими с парадного крыльца их философских систем, втихомолку, тайком  проникала в их еонуепции с черного входа.

Таким образом движущей силой истории является разум и воля особого рода выдающихся индивидов, которые с полным правом могут быть названы великими людьми. Такую концепцию истории принято именовать волюнтаристической. Таким образом, французским материалистам удавалось разорвать порочный круг, но дорогой ценой — путем признания идей движущей силой исторического развития, т.е. перехода на позиции  особого рода идеализма, который может быть назван социоисторическим..

Этот их  идеализм был резко отличен от обычного философского идеализма, не говоря уже о религии.  Материалисты отрицали существование не только бога, но вообще какого бы то ни было объективного нечеловеческого сознания, т.е. отвергали не только религию, но объективный идеализм.  Они не допускали существования  сверхъестественного в любой его форме.

Их социоисторический идеализм не был и субъективным идеализмом. Они не допускали и мысли, что мир существует в сознании субъекта. И это относилось не только к природной среде, но и к общественной.  Общественная среда бесспорно существует вне сознания.  Но она зависит от сознания, зависит в том смысле, что ее характер определяется взглядами людей. Общественные идеи порождают общественную среду, но не прямо, не буквально, а лишь определяя действия людей. Непосредственно общественная среда создается не идеями самими по себе, а направляемой этими идеями общественной деятельностью людей. 

Социоисторический идеализм в отличие от классического философского идеализма в двух его основных разновидностях  предполагал естественное и только естественное объяснение всех явлений. Именно поэтому он и мог сочетаться с материализмом. Но последний с неизбежностью был ограничен  при этом лишь областью природных явлений, был натурматериализмом. Социоисторический идеализм вместе с такого рода натуристическим материализмом образовывал  своеобразное мировоззренческое единство, которое можно было бы назвать натураризмом, имея в виду, что оба они вместе допускали лишь естественное (натурарное) объяснение всех без исключения явлений действительности.

Французские материалисты  были материалистами лишь в понимании природы.  Создать законченное материалистическое мировоззрение, которое охватывало бы не только  природу, но и  общество, они не смогли потому, что не сумели, несмотря на все усилия, обнаружить объективный источник общественный идей (общественного мнения).  То, что они именовали общественной средой, таким источником названо быть не могло. Даже, когда французские материалисты  утверждали, что общественная среда определяет общественное мнение, они  одновременно исходили из того, что  сама это общественная среда детерминирована общественным мнением.  Таким образом, они знали только один вид  объективного бытия —  природное бытие., материю. Обращаясь к обществу,  они видели в нём лишь субъективно-объективное бытие. Оъективного социального бытия они оказались не состоянии заметить, обнаружить. 

Объективный, т. е. независящий от самых общественных идей, источник этих идей, объективное социальное бытие нужно были искать.  И вся последующая магистральная история философской, социально-философской и историософской мысли была прежде всего  поиском объективного социального бытия. Только открытие этого бытия могло дать ключ к пониманию движущих сил исторического процесса.

Встав, в конечном счете, во взгляде на историю фактически на позиции волюнтаризма, французские материалисты в то же время не отказались от детерминизма, т.е. учения о естественной предопределенности всех явлений, причем детерминизма абсолютного. Казалось бы, с таких позиций в мире все закономерно. И стоит открыть эти законы, как человек может предвидеть будущие. В действительности же, как это уже указывалось (2.9.2.), такая точка зрения  по существу исключает существование законов.. На примере работ французским материалистов, посвященных обществу, наглядно можно видеть, что взгляд, согласно которому в мире  все абсолютно необходимо, по существу  равнозначен воззрению, по которому в мире все случайно.

Как писал П. Гольбах: «Излишек едкости в желчи фанатика, разгоряченность крови в сердце завоевателя, дурное пищеварение какого-нибудь монарха, прихоть какой-нибудь женщины являются достаточными причинами, чтобы заставить предпринимать войны, посылать миллионы людей на бойню, разрушать крепости, превращать в прах города, погружать народы в нищету и траур, вызывать войны, заразные болезни и распространять отчаяние и бедствия в течение целого ряда веков».[1]

Такой взгляд был далеко не нов и не представлял собой исключительного достояния материалистов. Двумя веками раньше известный французский ученый и одновременно религиозный философ Блез Паскаль (1623–1662) писал: «Нос Клеопатры: будь он чуть покороче, весь облик Земли был бы сегодня иным». [2]  Точно такие  же высказывания встречаются у Вольтера, который в добавок ко всему прочему был  и  автором значительного числа исторических трудов.

Но если дело обстоит именно так, то  истории представляет собой простую совокупность событий, сумму параллельных причинных рядов. Не существует никакого единого исторического процесса. Поэтому не может быть и речи о движущих силах истории и ее законах. Существует лишь вопрос о причинах тех или иных единичных исторических событий. Но если история не является закономерным процессом, то, по существу, в ней может быть все.  Недаром, тот же П. Гольбах неоднократно пользуется понятием судьбы. И последняя выступает у него то как фатум, то как фортуна.

Это позволяет не только П. Гольбаху, но и другим французским материалистам надеяться на счастливый случай, который может выпасть на долю страны, прежде всего  появление властителя, который  произведет все те преобразования, которых страстно желали  просветители и, прежде всего, разоблачит религию и уничтожит деспотизм. «По воле судеб, — писал П. Гольбах, —  на троне могут оказаться просвещенные, справедливые, мужественные, добродетельные монархи, которые,  познав истинную причину человеческих бедствий, попытаются устранить их, пользуясь указаниями мудрости».[3] 

Буквально почти то же самое писали  К. Гельвеций и Д. Дидро. «Он явится, — читаем мы в работе последнего, — настанет день, и он явится — тот справедливый, просвещенный и могущественный человек, которого вы ждете; ибо такой человек возможен, а неумолимое течение времени приносит с собой все, что только возможно».[4]

Такой человек может сделать все, что ему заблагорассудится. Его воля предопределит весь дальнейший ход событий. В результате в работах французских материалистов  абсолютный детерминизм соседствовал  с почти полным волюнтаризмом, отрицание какой бы то ни было свободы человека с признанием чуть ли не полной свободы, если не всех, то, по крайней мере, опредленной части людей К этому можно добавить еще одно явное противоречие, характерное для французских и не только французских материалистов:  между признанием ими всемогущества человеческого разума и  отрицанием им же возможности познания человеком сущность явлений.

И волюнтаризм во взглядах французских материалистов на историю явно преобладал.  Он вовсе не сводился к пассивному ожиданию прихода  великого преобразователя.  Помимо всего прочего, волюнтаризм был близок французским материалистам потому, что выступал в качестве теоретического  обоснования  их собственной активной деятельности, направленной на распространение новых идей, измнению общественного мнения и тем  самым на подрыв  все ещё господствующего, но уже отживающего строя. 

2. Историософская, историческая и экономическая мысль в поисках объективного источника общественных идей, основы общества и движущих сил истории

1. Постановка проблемы

Главное, чего не могли найти французские материалисты, — объективного источника общественных идей, объективного социального бытия.   Именно  неспособность обнаружить объективный, т.е. существующий независимо от духа источник духа, с неизбежностью обрекало их на признания духа в истории первичным. Не могли  найти объективный источник общественных идей и вообще все мыслители того времени, не говоря уже о предшествующих эпохах.. Эта проблема в той или иной форме всё чаще давала себя знать, все чаще осознавалась, хотя не обязательно в адекватной форме. В результате, начиная с конца XVIII в., в философии вообще, истории философия в частности, в исторической и других общественных  науках  начался активный поиск реального объективного источника общественных идей, приводящих людей в движение.

Одновременно к тому времени перед историософской и исторической мыслью встала ещё две проблемы. Их постановка была связана с накоплением исторического материала. Все более стновилось ясным, что человеческое общество в целом состоит из множества отдельных конкретных обществ, каждое из которых является относительно самостоятельной единицей исторического развития. Эти конкретные отдельные общества я в свое время назвал социоисторическими организмами (сокращенно — социорами). Этим термином я буду пользоваться во всём последующем изложении. В ходе исторических исследований выявлялось, что одни такие отдельные общества весьма сходны, относятся к одному и тому же историческому типу, другие же существенно отличны друг от друга, относятся к разным историческим типам.

В результате перед историософами и историками встала проблема типологии социоисторических организмов. Возник вопрос, что именно определяет тип общества, а тем самым и вопрос, что лежит в основе, фундаменте  общества. И начались поиски ответа на него. Он с неизбежностью совпал, слился с вопросом об источнике общественных идей. Ведь люди создают общество в соответствии со своими взглядами.  И если в одних случаях они создают общества, относящиеся к  к одному типу, в других  — общества разных типов, то  свидетельствует о том, что в одних случаях они руководствовались одинаковыми взглядами, в других — раличными.  И вопрос об  причинах сходства и различия  взглядов, которыми  рукодствовались люди в  своей деятельности по созданию обществ, является одновременном вопросом и о сходстве и различиии основ обществ и о сходстве и различии объективных  источника общественных идей

Постановка этой проблемы связана с тем, что в западноевропейской мысли, начиная с XVI в.,  всё настойчивее стала пробивать себе дорогу  идея исторического про­гресса. Она присутствует уже труде Жана Бодена (1530–1596) «Метод  легкого познания истории» (1566) и сочинении  Джордано Бруно (1548–1600) “Пир на пепле” (1584).  К концу XVIII в. она окончательно победила.

Прочную основу для этого создали те периодизации всемирной ис­тории, которые к тому времени  утвердились в науке. Их возникновение и разработка  была связана с Великими географическими открытиями, расширившими круго­зор евро­пейцев, ознакомивших их с различными народами, жившими совершенно иначе, чем европейцы.  Главный материал  для этого дала тогда Америка.

Одна  из этих периодизаций заключалась в подразделении всей исто­рии чело­вечества на периоды дикости, варварства и цивилизации. Три последних понятия фор­мировалось постепенно и стихийно. Люди долгое время пользовались ими понятиями, не пытаясь их теоретически осмыслить, провести четкие грани между обозна­чае­мыми ими периодами. Первую теоретическую раз­работку этой периодизации мы находим в труде  шотладского мыслителя Адама Фергюсона (1723–1816) «Опыт истории гражданского общества», впервые увидевшего свет в 1767 г.

А. Фергюсон применяет для обо­значения социоисторического организма слово «нация» Он прежде всего различает «нации» развитые, воспитанные, цивилизованные и «нации» неразвитые, гру­бые, примитивные. Было время, когда все человечество находилось в грубом, примитивном состоянии. В последующем часть его в результате медленного и постепенного прогресса достигла более высокого состояния.

В свою очередь среди грубых «наций» можно выделить дикарские и варвар­ские. Дикарские «нации» жили охотой, рыболовством, собирательст­вом, а в некото­рых случаях и земледелием. У них не было частной собст­венности. Весь про­дукт шел общине и делился между ее членами соответ­ственно их нуждам. Все люди были равны. Не было ни бедных, ни бога­тых, ни правителей, ни управ­ляемых.

Таким образом, у    А. Фергюсона мы сталкиваемся не просто с идеей пер­во­бытного коммунизма, которая присутствовала уже в “Опытах” (1580) Мишеля  Монтеня (1533–1592), “О праве войны и мира” (1625) Гуго Гроция (Хейга де Гроота) (1583–1645) и «Кодексе природы» (1755) Морелли, а с доста­точно разрабо­танной его концепцией. Варварское состояние А.  Фергюсон связывает прежде всего со ско­товод­ством. Но он не настаивает на том, что все варвары были кочевни­ками-ското­водами. В Западной Европе, например, они были зем­ледель­цами. С пере­ходом от дикого состояния к варварскому зародились част­ная собственность, различ­ного рода отношения зависимости, деление на ранги, власть одних лю­дей над другими. Когда же возникло широкое раз­деление труда, появились обществен­ные классы и государство, на смену варварскому состоянию пришло цивилизо­ванное.

Утверждение представлений о дикости, варварстве и цивилизации как трех этапах развития человеческого общества было одновременно возникновением определенной классификации социоисторических организмов. Все они были под­разделены на дикарские, варварские и цивили­зованные. Это была первая дос­таточно четкая типология социоисторических организмов, а тем са­мым и их систем, причем типология стадиальная. В результате теоретической разра­ботки, предпринятой прежде всего А. Фергюсоном, трехчленная периоди­зация истории человечества превратилась в более или менее стройную концеп­цию ми­ровой истории. Суть этой концпции заключалась в том, что история  человечества понималась как один единый процесс поступательного развития, в ходе которого одни стадии эволюции человеческого общества в целом сменялись другими, более высокими.  Согласно этой концепции в истории человечества  происходила смена всемирных эпох, в основе которой лежала смена стадий развития  человеческого общества в целом. Она с полным правом может быть названа унитарно-стадиальной концепцией всемирной истории.

Другая периодизация —  выделение в истории человечества периодов, отличающихся друг от друга способами обес­пече­ния существования человека. Вначале были выделены охотничье-собирательская, скотоводческая, или пастушеская, и земледельческого стадии. Вскоре к ним добавилась  в ка­че­стве высшей торговая (коммерческая), или торгово-промышленная, стадия. Тем самым возникла и определенная стадиальная типология социально-исторических организмов.  Та­ким образом, данная периодизация истории человечества стала одновременно и определенной, причем тоже унитарно-стадиальной,  концепцией всемирной истории. Впервые в достаточно четкой форме концепция была изложена в работе  французского экономиста Анн Робера Жака Тюрго (1727–1781)  «Рассуждения о всеобщей истории» (ок. 1750) и в лекциях, которые читал в начале            50-х годов XVIII в. в университете Глазго выдающийся британский экономист Адам Смит (1723–1790). Впоследствии А. Смит изложил свои взгляды  в  труде «Исследование о природе и причинах бо­гатства на­родов» (1776). 

Из двух рассмотренных выше периодизаций историков (в отличие от экономистов и философов) всё же больше привлекало деление человеческой истории на стадии  дикости, варварства и цивилизации. Но эта периодизация  была для них явно недостаточной. Ведь историки вплоть до середины XIX в. занимались исследованием исключи­тельно лишь писаной истории, т.е. историей только цивилизованных об­ществ. Историческая наука настоятельно нуждалась в пе­риодизации писаной истории человечества.

И такая периодизация начала возникать, причем довольно рано — еще в эпоху Возрождения. Начало свое она берет в трудах выдающихся италь­янских историков: Леонардо Бруни (1370/74–1444), Флавио Бьондо (1392–1463) и  Никколо Макьявелли (1469–1527). Она  состояла в подразделении писанной, цивилизованной всемирной истории на антич­ную, средне­вековую и новую.

Эта периодизация складывалась по­степенно и впервые нашла свое совер­шенно четкое выраже­ние в трудах немец­кого историка Кристофа Келлера (1637–1707), именовавшего себя на латинский лад Христофором Целлариусом (Целларием). В 1675 г. он опубликовал работу, носившую на­звание «Ядро истории средней между античной и новой» (Nucleus historiae inter antiquam et novam mediae). За этим последовала его  «Трехчастная история» (Historia tripartita). Первая книга вышла в 1685 г. и называлась «Античная история» (Historia antiqua). В ней изложение доводилось до Константина Великого. Вторая книга, увидевшая свет в 1688 г.,  носила название  «История средних веков от времени Константина Ве­ликого до  взятия турками Константинополя» (Historia medii aevi a temporibus Constantini Magni ad Constantinopolim a Turcis captam deducta). В 1696 г. появи­лась третья и последняя книга —  «Новая история» (Historia nova).

Конечно, историки с самого начала знали, что  до Греции и Рима на Востоке существовали государства— Египет, Ассирия, Персия и ряд  других.  Некоторые мыслители, в частности Ж. Боден и Луи Леруа (1510–1577),  еще  в XVI–XVII вв. создавали схемы, в которых Древний Восток и античность выступали как качественно от­личные стадии исторического развития Но такие представления не получили широкого признания. По существу мир Древнего Востока стал представать перед евро­пейцами во всем своем богатстве лишь с  началом ХIХ в.  С этого вре­мени историки все чаще стали выделять историю Древнего Востока в ка­честве особой само­стоя­тельной эпохи, отличной от классической антич­ности. Во второй половине ХIХ в. деление всемирной истории на четыре мировых эпохи: древневосточную, ан­тичную, средневековую и новую в основном утвердилось в исторической  науке.

С самого начала в делении истории на античность, средневековье и новое время в  не­явной форме присутствовала известная классификация социоисторических орга­низмов. В качестве типов в ней выступали античные и средне­вековые социоисторические организмы, а также общества Но­вого времени. Однако эта типология была на первых порах крайне неоп­ределенной. Да и ста­диальной назвать ее было трудно. Ведь первона­чально античная, средневековая и новая эпохи не понимались как связан­ные со разными стадиями поступательного разви­тия че­ловеческого общества.  Унитарно-стадиальной концепцией истории  человечества после его переход к цивилизации она стала позднее. Это происходило по мере накопления и осмысления  материала как современного этапа истории человечества,  так и его прошлой истории

В целом,  результатом развития философско-исторической, истори­ческой и вообще общественноведческой мысли  XVI–XVIII вв. было  утверждение к на­чалу XIX в. в исторической — и не только исторической науке — унитарно-стадиального понимания развития человечества.

Когда были выделены стадии поступательного  развития человеческого общества перед историософской и исторической мыслью более чем остро встал вопрос о причинах перехода от одной такой стадии к другой.  Мыслители и раньше задумывались на движущими сила развития истории. В  XVIII — начале  XIX вв.решение этой проблемы стало настоятельной необходимостью.  В результате появившаяся еще в трудах Ж. Бодена концепция географического детерминизма получила разработку в знаменитой работе  Шарля Луи де Секонда барона де ля Бред и Монтескье (1689–1755) “О духе законов” (1748). К.А. Гельвецием в работе “О человеке” (1769;1773) был изложена концепция демографического детерминизма, которая была в дальнейшем конкретизирована в труда Антуана Барнава (1761–1793) “Введение во Французскую революцию (1793). Обе они были подхвачены историософами и историками и продолжают в разных формах существовать вплоть до наших дней

Таким образом, историософская  и историческая мысль занялась поисками одновременно и объективного источника общественных идей (социальной материи), и основы общества, и движущих сил истории.

2. Крах волюнтаризма и возникновение философия истории Г.В.Ф. Гегеля

События, имевшие место до Великой Французской революции и в ее ходе, внешне выглядели как подтверждение правоты волюнтаристских представлений о истории.  Более тысячи лет во Франции существовали несправедливые порядки. Однако люди терпели, смирялись с ими, ибо не понимали насколько они плохи. Но вот появилась плеяда умных людей, которые поняли, наконец,  что эти порядки противоречат самой природе человека, требующей  для полной своей реализации свободы и равенства. Они своей деятельностью помогли это понять всем остальным людям, радикально изменили общественное мнение. В результате народ поднялся на борьбу и коренным образом преобразовал общественную среду. А самая глубокая причина — ум и воля  просветителей.

Казалось бы, что сам ход революции  полностью подтверждал  волюнтаристический взгляд на историю: появились великие люди, от ума и воли которых зависел весь ход событий: Оноре Габриэль Рикети Мирабо, Жан Поль Марат, Жорж  Жак Дантон, Максимильен  Мари Изидор Робеспьер. Наконец, на историческую арену вышел Наполеон Бонапарт, который по своему произволу стирал с карты и создавал государства, бесконтрольно вершил судьбами Европы. Оседлав историю, он гнал ее в нужном ему направлении.

Но тот же ход событий полностью опровергал волюнтаризм. М. Робеспьер действительно некоторое время имел почти неограниченную власть. Но кончил он свою жизнь на гильотине. Наполеон  действительно создавал и уничтожал королевства, сажал на престол и убирал монархов. Но конечный результат его деятельности был противоположен тому, что он замышлял. Вместо того, чтобы стать властелином Европы и мира, он окончил свою жизнь в плену на острове, затерянном в  Атлантике. Он жаждал одного, стремился к одному, а получилось совсем иное. Все планы его рухнули. 

В результате  наблюдателям всех этих событий невольно навязывалось представление о какой-то объективной силе, которая  определяет ход событий и которой не могут противостоять никакие, даже самые великие люди. Такое представление возникало не только у философов, историков, но и у поэтов, причем не обязательно великих. Достаточно, например, вспомнить  стихотворение малоизвестного русского писателя Николая Семеновича Соколова (р. 1808) «Он», которое не было забыто потому, что стало популярной народной песней. Поэт вкладывает в уста Наполеона, наблюдающего московский пожар, такие слова:

«Судьба играет человеком;

Он, лукавая, всегда

То вознесет тебя над веком,

То бросит в пропасти стыда.

И я, водивший за собою

Европу целую в цепях,

Теперь поникнул головою

На этих горестных стенах!»[5]

В годы последующие за началом Великой Французской революции может быть впервые в истории человечества на глазах одного поколения коренным образом изменился мир.  К 1815 г. Западная Европа стала совершенно иной, чем она была в 1789 г.  И всем вдумчивым свидетелям  великих событий было ясно, что  эти грандиозные преобразования  не были случайными.  Они были неизбежными, неотвратимыми.  Конкретные события могли одними, могли быть иными, но конечный их итог  не мог быть другим. Это создавало условия для возрождение исторического фатализма и даже провиденциализма.

Французский мыслитель и писатель Жозеф де Местр (1753–1821) в работе  «Рассуждения о Франции» (1797) прежде всего подчеркивал объективную предопределенность хода Великой французской революции. Силой, определяющей ход революции и истории вообще Ж. де Местр считал божественный промысел. Он попытался на новой основе возродить давно уже ушедший в прошлое провиденциализм..

Философское  осмысление получили события конца XVIII — начала XIX вв. в философии истории Г. Гегеля. В основе её — представление об объективной силе, определяющей ход истории. Эту силу он называл мировым духом. Идея неизбежности преобразований, которые происходили на глазах Гегеля, получила четкое выражение в его «Феноменологии духа», увидевшей свет в 1807 г. «Впрочем, не трудно видеть, — писал он, — что наше время есть время рождения и перехода к новому периоду. Дух порвал с прежним  миром своего наличного бытия и своего представления, он готов погрузить его в прошлое и трудится над своим преобразованием. Правда, он никогда не пребывает в покое, а вовлечен в непрерывное движение вперед. Но как у младенца при рождении после длительного спокойного питания первый глоток воздуха обрывает прежнюю постепенность лишь количественного роста, — совершается качественный скачек, — и ребенок появился на свет, так образующийся дух  медленно и спокойно созревает для новой формы, разрушает одну частицу здания своего прежнего мира за другой; о неустойчивости последнего свидетельствуют  лишь отдельные симптомы. Легкомыслие, как и скука, распространяющиеся в существующем, неопределенное предчувствие чего-то неведомого — все это предвестники того, что приближается нечто иное. Это постепенное измельчание, не изменившие облика целого, прерывается восходом, который сразу, словно вспышка молнии, озаряет картину нового мира».[6]

И возвращение Бурбонов в 1815 г. во  Францию ни в малейшей степени не поколебало убеждения Г. Гегеля в неотвратимости  изменений. Оно с особой силе звучит в одном из его писем, относящемся к  1816 г. «Я считаю, — писал он, — что мировой дух скомандовал времени вперед. Этой команде противятся, но целое движется, неодолимо и неприметно для глаз, как бронированная и сомкнутая фаланга, как движется солнце, все преодолевая  и сметая на своем пути. Бесчисленные легко вооруженные отряды бьются где-то на флангах, выступая за и против, большая часть их вообще не подозревает, в чем дело, и только получает удары по голове как бы незримой дланью. И ничто не поможет им: ни пускание пыли в глаза, ни хитроумные  выходки и выкрутасы. Можно достать до ремней на башмаках этого колосса, немного замарать их дегтем или грязью, но не развязать их, тем более стащить с него сандалии бога с подвижными, согласно Фоссу (см. «Мифологические письма» и др.), подошвами, или семимильные сапоги, которые тот наденет».[7]

Мировой дух, по Гегелю, в каждый данный момент является объективной основой общества.  Он определяет  общественные взгляды людей (общественное мнение французских материалистов), их общезначимые действия, а тем самым и общественное устройство (общественную среду французских материалистов). 

Эта объективная основа общества не является неизменной. Она развивается, причем независимо от  воли и сознания людей. Это развитие носит поступательный характер. Происходит  переход объективной основы с одной ступени исторического развития на другую, а тем самым и всего общества в целом. Мировой дух есть не только объективная основа общества, но и движущая сила истории. Развитие общества носит необходимый характер. Оно — предопределенно. Но историческая необходимость может проявляться только в действиях людей. И перед      Г. Гегелем естественно вставала проблема свободы и необходимости.

Когда для мирового духа становится необходимым переход на новую стадию его развития, становится необходимым преобразование общества, он должен  привести людей в движение, ибо назревшие перемены могут быть совершены только их руками. А для этого нужно, чтобы они осознали необходимость преобразований, чтобы они  оказались заинтересованы в изменении общества, чтобы они страстно стремились произвести эти изменения. 

Осознание людьми задач, поставленных мировым духом, никогда не является адекватным, но оно всегда должно иметь место.  Люди всегда преследуют частные цели. И хитрость мирового духа заключается в том, что  он побуждает людей ставить такие частные цели, реализация которых способствует  осуществлению  объективной идеи, общей объективной цели истории или, иными словами, исторической необходимости. 

Людей, в частных целях которых, содержится всеобщая цель, Г. Гегель называет всемирно-историческими личностями, великими людьми, героями.[8] Эти люди одновременно и осознавали объективную цель, идею и не осознавали ее. «Такие лица, — писал Г. Гегель, — преследуя свои цели, не сознавали идеи вообще; но они являлись практическими и политическими деятелями. Но в то же время они были мыслящими людьми, понимавшими, что нужно и что своевременно. Именно это являлось правдой их времени и их мира, так сказать, ближайшим родом, который уже находился внутри. Их дело было знать это всеобщее, необходимую ближайшую ступень в развитии их мира, сделать ее своей целью и вложить в ее осуществление свою энергию... Именно великие люди и являлись теми, которые всего лучше понимали суть дела и от которых затем все усваивали себе это их понимание и одобряли его или по крайней мере примирялись с ним».[9]

Конечный вывод Г. Гегеля состоит в том, что  «во всемирной истории благодаря действиям людей вообще получаются еще и несколько иные результаты, чем те, к которым они стремятся и которые они достигают, чем те результаты, о которых они непосредственно знают и которых они желают; они добиваются удовлетворения своих интересов, но благодаря этому осуществляется еще и нечто дальнейшее, нечто такое, что скрыто содержится в них, но не сознавалось ими и не входило в их намерения».[10] 

Касаясь участи  великих людей, Г. Гегель замечает: «...Если мы бросим взгляд на судьбу этих всемирно-исторических личностей, призвание которых заключалось в том, чтобы быть доверенными лицами мирового духа, оказывается, что эта судьба не была счастлива. Они появлялись не для спокойного наслаждения, вся их жизнь являлась тяжелым трудом, вся их натура выражалась в их страсти. Когда цель достигнута, они отпадают, как пустая оболочка зерна. Он рано умирают, как Александр, их убивают, как Цезаря, или их ссылают, как Наполеона на остров св. Елены».[11]

Как видно из сказанного, Г. Гегель отрицал не только волюнтаризм, но и фатализм.  Люди не свободны в выборе общественного строя, не свободны в выборе общего направления исторического процесса. Но каждый человек волен выбрать тот или иной образ действий, волен действовать так, а не иначе.

Таким образом, Г. Гегель  исходя из признания существования объективной необходимости,  не только не исключал, а наоборот, предполагал  бытие случайности, причем случайности объективной.  Г.  Гегель был диалектиком.  Согласно его взгляду, необходимость и случайность существовали не рядом друг с другом, а представляли неразрывное единство. Они были не только не одним и тем же, но одновременно и одним и тем же.  Необходимость проявлялась, а тем самым существовала только  в случайностях и через случайности. А случайности были проявлением необходимости или дополнением к необходимости.  Поэтому необходимость по своему проявлению всегда  случайна, а случайности  существуют только в связи с  необходимостью.

Иначе говоря, по Гегелю, то, чего не могло не быть, проявлялось в том, что могло быть, а могло не быть.  Или, иными словами,  то, что могло быть, а могло и не быть, было формой, в которой проявлялось то, чего не могло не быть. Если применить все это к истории, то выходило, что  ход ее одновременно и предопределен, и непредопределен. Предопределено общее направление исторического процесса, но не конкретные  события, которые могут быть одними, а могут быть и другими.

Г. Гегель понял, что существует некая объективная основа общества, что эта объективная основа развивается и тем самым определяет ход всемирно-исторического процесса, что именно эта развивающаяся основа и есть движущая сила истории. Однако раскрыть природу этой основы, этой движущей силы истории он оказался не в состоянии. Выявив, что существует какой-то черный ящик, действие которого определяет ход исторического процесса, он так и не смог  заглянуть в него и обнаружить действующий в нем реальный механизм. В результате ему ничего не оставалось, кроме как назвать эту объективную основу и объективную силу мировым духом, что ничего ровным счетом не объясняло. ГЕРЦЕН

И в определенной степени Г. Гегель это понимал. С эти связаны неоднократно  предпринимавшиеся  им попытки найти хоть какие-то реальные силы, определявшие исторический процесс.  Обращаясь к вопросу о природе государства, Г. Гегель без конца повторяет, что оно является «полной реализацией  духа в наличном бытии», что  «государство есть божественная идея как на она существует на земле» и т.п. [12] Однако наряду с подобного рода утверждениями мы встречаем у него и мысль, «что настоящее государство и настоящее правительство возникают лишь тогда, когда уже существует различие сословий, когда богатство и бедность становятся очень велики…».[13]

Пытаясь объяснить  упадок греческого мира, Г. Гегель в строгом соответствии со своей концепцией пишет: «Дух мог  лишь в течение непродолжительного времени оставаться на той точке зрения прекрасного духовного единства,  которую мы только что охарактеризовали,  и источником дальнейшего прогресса и гибели явился момент субъективности, моральности, подлинной рефлексии  и внутреннего мира».[14]  Но буквально вслед за этим он отмечает, что во время упадка Греции «в городах   не прекращалась борьба, и граждане разделились на партии, как в итальянских городах в средние века».[15] А, касаясь истории Спарты, он прямо говорит, что «главной причиной упадка Лакодемона было имущественное неравенство…».[16]

Но это были не более как догадки, не получившие развития. К тому времени, когда Г. Гегель создавал свою философию истории, уже  существовала  английская  классическая политической экономии и появились основные труды французских историков эпохи Реставрации. Но хотя он был достаточно хорошо знаком с работами и А. Смита, и Д. Рикардо, это практически никак не сказалось на его философско-исторических построениях. Прошел  он и мимо  трудов названных историков.

А между тем только  обращение к общественным классам и классовой борьбе и экономическим отношениям создавало возможность  проникнуть в открытый Г. Гегелем черный ящик истории  и нащупать действующий в нем механизм.

3. Французские историки эпохи Реставрации: открытие общественных классов и классовой борьбы

К числу французских историков эпохи Реставрации относятся Жак Никола Огюстен Тьерри    (1795–1856), Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787–1874), Франсуа Мари Огюста Минье (1796–1884) и Луи Адольфа Тьер (1797–1877).

Если коротко охарактеризовать их вклад  в развитие философско-исторической мысли, то он заключается в открытии ими общественных классов и классовой борьбы. Они не были первыми, кто подметил существование общественных классов и класовой борьбы. В той или иной форме идея общественных классов и классовой борьбы существовала в античное время, эпоху Возрождения и тем более в XVII–XVIII вв. Но первая концепция общественных классов и классовой борьбы, которая  была использована для понимания хода истории, была создана лишь французскими  историками эпохи Реставрации.

Между их взглядами  существует  определенное различие, да и воззрения каждого из них в течение жизни претерпевали  изменения. Не вдаваясь ни в какие детали, попытаемся проследить логику  движения их мысли, которая завершилась созданием концепции общественных классов и классовой борьбы.

Начнем с общей характеристики эпохи, к которой относятся начало их научной деятельности. В 1815 г. после второго и окончательного отстранения Наполеона  от власти  во Франции вновь утвердились Бурбоны. Французским королем стал брат обезглавленного по приговору Конвента Людовика XVI —  Людовик XVIII.  Вместе с ним к власти во Франции вновь пришло дворянство. Конечно, социально-экономический строй  страны не претерпел сколько-нибудь существенных изменений. Франция, ставшая в годы революции страной буржуазной, такою  и осталась. Дворянство было вынуждено считаться с интересами буржуазии, однако к власти последнюю не допускало. Буржуазию, которую такое положение  не устраивало,  повела борьбу за власть, в ходе которой  она опиралось на поддержку широких масс населения.

Политическая классовая борьба с неизбежностью сочеталась с идеологической. Идеологи дворянства, оправдывая его претензии на политическую власть, обращались к истории. Идеологи буржуазии приняли вызов. Целая плеяда блестящих историков обратилась к прошлому страны с тем, чтобы обосновать претензии именно этого класса на политическое господство.

Особое внимание было уделено детальному  исследованию того периода истории Франции, когда  дворянство было отстранено от власти,  т.е. эпохи Великой революции.  И когда люди, которые сами были активными участниками классовой борьбы, начали изучать ход революции, то им бросилась в глаза, что в эту эпоху вся страна раскололась на два лагеря, которые  вели между собой борьбу не на жизнь, а на смерть.  И было совершенно ясно, что от исхода этой борьбы зависела  судьба Франции.

Сразу же возникал вопрос о том: появились ли эти две силы только в ходе революции или они существовали и раньше. И когда  историки эпохи Реставрации под таким углом зрения подошли к историческому материалу,  то ответа на него долго искать не пришлось. Можно было только удивляться тому, как историки этого раньше не замечали. Эти две общественные силы, эти два общественных класса существовали  в течение всей истории Франции. И на протяжении всего этого времени между ними шла, то обостряясь, то принимая более умеренные формы, непрерывная борьба.

Следующий вопрос: из-за чего шла борьба, чего добивались борющиеся силы? Весь ход Великой революции неопровержимо говорил о том, что борьба шла за власть. Совершенно ясно было, что основным вопросом революции был вопрос о власти.   И, наконец, ещё один, самый, пожалуй, важный: ради чего шла борьба за власть, зачем эта власть была нужна как тому, так и другому классу?  Борьба за власть велась не ради самой власти. Власть нужна была каждому из борющихся классов для защиты и реализации своих интересов, для сохранения или создания выгодного ему общественного порядка.

У классов были различные, более того противоположные  интересы. И эти интересы были объективными. Шли века, сменялись поколения, а деление на классы с разными интересами сохранялось. Интересы классов не зависели от сознания и воли отдельных людей. Наоборот, эти существующие независимо от сознания и воли людей интересы определяли их сознание и волю,  тем самым их общезначимые действия и, в конечном счете, ход истории. «Господствующие интересы, — писал Ф. Минье в работе «О феодализме», — определяют ход социального движения. Это движение пробивается к своей цели сквозь все стоящие на его пути препятствия, прекращается, когда оно достигло цели, и замещается другим, которое на первых порах совершенно незаметно и которое дает о себе знать лишь тогда, когда оно становится наиболее мощным. Таков был ход феодального строя. Этот строй был нужен обществу до того, как он установился в действительности, — это первый период его; затем он существовал фактически, перестав быть нужным, — второй его период; И это привело к тому, что он перестал быть  фактом»[17] Так был сделан решающий шаг к открытию в истории того фактора, который, существуя независимо от воли и сознания людей, определял их сознание и волю.

Было совершенно ясно, что корни классовых интересов заключены не в биологической природе человека. И дворяне, и буржуа, и крестьяне по своей биологической природе не отличались друг от друга. А интересы были разными. Проще всего было раскрыть корни различия интересов дворянства и крестьянства. Дворяне владели землей, которую обрабатывали крестьяне, и в силу этого имели право на часть продукта, созданного последними. Они были кровно заинтересованы в сохранении такого рода поземельных отношений, ибо они обеспечивали их существование. Крестьяне же, наоборот, были кровно заинтересованы в уничтожении такого рода поземельных отношений. Они хотели стать полными собственниками земли, которую обрабатывали, хотели избавиться от эксплуатации со стороны дворян. Дворянам власть была нужна  для увековечения существующих поземельных отношений.  Крестьяне все в большей степени приходили к пониманию того, что без лишения  дворян политической власти невозможно ликвидировать несправедливые, по их убеждению, отношения поземельной собственности.

Понятие  общественного класса у историков эпохи Реставрации было не очень четким. Поэтому они выделяли то два, то три, то ещё большее число классов.   Под одним  общественным классом они  понимали дворянство, которое действительно был таковым. В случае двухклассового деления общества под вторым  классом они понимали  «третье сословие», т.е. все непривилегированные слои населения дореволюционной Франции, включая буржуазию, мелкую буржуазию, крестьянство и городскую бедноту, в том числе предпролетариат.

Когда речь шла о дворянстве и крестьянстве, то было ясно, что эти две группы людей  отличались друг от друга прежде всего тем, что занимали разные места в системе  поземельных отношений, т. е. отношений собственности на землю. В отношении других групп, входивших в состав третьего сословия, так сказать было нельзя.

В результате историки эпохи Реставрации пришли к выводу, что общественные классы суть большие группы людей, занимающие разные месте в системе не только поземельных отношений, но всех вообще отношений собственности, всех вообще имущественных отношений. Именно различие мест в системе имущественных отношений  и определяет различие интересов общественных классов.  И когда историки эпохи Реставрации  принимал во внимание не только поземельные, и и прочие имущественные отношения, то число выделяемых ими классов увеличивалось.

Таким образом,  историки эпохи Реставрации ушли далеко вперед от примитивного  представления о классах как группах людей, из которых одна имеет много (богатые), а другая мало или совсем ничего (бедняки).  Не в богатстве одних и бедность других состоит суть деления на классы. Богатство одних людей и бедность других   производны от мест, которые занимают эти группы людей в системе имущественных отношений.

Имущественные отношения являются основными, фундаментальными. Они определяют интересы людей, а те — общественное мнение и тем самым общезначимые действия людей во всех основных сферах общественной жизни. Характер имущественных отношений определяет ход политической борьбы, природу создаваемых людьми политических и иных общественных институтов. Иначе говоря, имущественные отношения определяют политические и все прочие общественные отношения. Если имущественные отношения являются фундаментальными, базисными, то все прочие в конечном счете — производными от них.  Таким образом, все общественные отношения были фактически подразделены на две категории: отношения первичные и отношения вторичные, производные от первых.

С открытием классов и классовой борьбы в историологию впервые вошел народ, причем не как пассивная страдающая масса, а как активная действующая социальная сила. По-новому встал вопрос о выдающихся деятелях истории и их  отношении к массам. Великим становится человек, который лучше других понял и выразил интересы своего класса и который  возглавил  его борьбу за  эти интересы. Сила великого человека в тех людях, которые за ним идут. Если  он пренебрегает интересами своего класса,  то теряет сторонников и последователей и лишается силы, лишается возможности воздействовать на ход исторического процесса.

Стремясь выяснить, является ли наличие общественных классов и классовой борьбы специфической особенностью развития Франции или же это присуще и другим странам, историки эпохи Реставрации обратились к истории Англии. И убедились, что открытие ими закономерности не в меньшей степени проявляются в истории и этой страны. Английское  общество тоже было расколото на классы, между которыми на всем протяжении его истории шла упорная борьба. Кульминацией этой классовой борьбы была Английская революция XVII в.

Открыв общественные классы и классовую борьбу, французские историки эпохи Реставрации тем самым пришли к определенному общему взгляду на историю, который, однако, ими нигде сколько-нибудь четко изложен не был. Ими фактически было признано существование нескольких качественно отличных общественных укладов, в основе каждого из которых лежала определенная система имущественных отношений, с неизбежностью порождавшая деление  на общественные классы — группы людей с разными объективными интересами. Каждый уклад существовал до тех пор, пока соответствовал потребностям времени. Однако рано или поздно такому соответствию приходил конец. Тогда возникала объективная необходимость в замене этого общественного уклада новым. И эта смена укладов никогде не происходила автоматически. Были классы, кровно заинтересованные в сохранении старых отживших отношений и имевшие возможность воспрепятствовать назревшим переменам, ибо им принадлежала власть. Чтобы эти перемены произошли, необходимо было, чтобы классы, интересы которых требовали пребразований, поднялись на борьбу и захватили власть. Только переход власти в руки этих прогрессивных сил мог обеспечить смену одного общественного строя другим, отвечающим нуждам времени.

Из всех французских историков эпохи Реставрации ближе всего к такому пониманию истории подошел Ф. Минье. Выше уже были процитированы строки из его работы, в которых  говорилось об объективном характере социального движения, ведущего к смене одного общественного строй другим. Приведем еще одно из его высказываний, с которого начинается его основной труд — «История Французской революции с 1789 по 1814 г.». «Я собираюсь, — писал он, — дать  краткий очерк французской революции, с которой начинается в Европе эра нового  общественного уклада… Эта революция не только изменила соотношение политических сил, но произвела переворот во всем внутреннем существовании нации. В то время еще существовали средневековые формы общества, а общество разделилось на соперничающие друг с другом классы. Вся земля была разделена на враждовавшие друг с другом провинции. Дворянство, утратив всю свою власть, однако, сохранило свои преимущества; народ  не пользовался никакими правами; королевская власть была ничем не ограничена, и Франция была предана министерскому самовластью, местным управлениям и сословным привилегиям. Этот противозаконный порядок революция заменила новым, более справедливым и более соответствующим требованиям времени. Она заменила произвол — законом, привилегии — равенством,  она освободили людей от классовых различий, землю — от провинциальных застав, промышленность —  от оков цехов и корпораций, земледелие —  от феодальных повинностей и от тяжести десятины, частную собственность — от принудительного наследования; она все свела к одинаковому состоянию, одному праву и одному народу... Главная цель была достигнута, в империи во время революции разрушилось старое общество и на месте его создалось новое».[18]

А затем следует обобщающий вывод: «Когда какая-нибудь реформа сделалась необходимой и момент выполнения ее наступил, то ничто не может помешать ей и все ей способствует.  Счастливы были бы люди, если бы они умели этому подчиниться, если бы уступили то, что у них лишнее, а другие бы не требовали то, что им не хватает; тогда революции происходили бы мирным путем, и историкам не приходилось бы упоминать  ни об излишествах, ни о бедствиях; им бы только пришлось отмечать, что человечество стало более мудрым.  Но до сих пор летописи народов не дают нам ни одного примера подобного благоразумия: одна сторона постоянно  отказывается от принесения жертв, а другая их требует, и благо, как и зло,  вводится при помощи насилий и захвата. Не было до сих пор другого властелина, кроме силы». [19]

Казалось бы у французских историков эпохи Рестраврации всё встало на свое место:  действия людей, из которых складывается история, определяются общественным мнением, а общественное мнение  разное у разных классов детерминируется интересами этих классов, которые обусловлены местом этих больших групп людей в системе имущественных отношений. Имущественные отношения —  основа общества, история есть смена систем имущественных отношений, а классовая борьба — сила, определяющая переход от одной такой  системы к другой, и тем самым ход истории. История есть объективный процесс, ход которого в общем и целом предопределен, причем ни богом, ни абсолютым разумом, ни разумом человечества, ни разумом и волей  великих людей, а объективными естественными (т.е. не сверхъественными) факторами. Проблема, казалось, была решена.

На деле же до решения ее было еще очень далеко. На пути к нему историков эпохи Реставрации подстерегал роковой вопрос: а почему в обществе существуют именно такие, а не иные имущественные отношения, чем определяется  характер этих отношений, а вслед за этим и вопрос о том, почему те или иные системы имущественных отношений перестают соответствовать потребностям времени, почему возникает необходимость смены одних таких систем другими, что лежит в основе этой смены? Проблема возникновения тех или иных систем имущественных ношений был одновременно и вопросом о происхождениие общественных классов.

И вот здесь историки эпохи Реставрации не смогли удержаться на достигнутой высоте. В большинстве своем они  стали объяснять возникновение классов во Франции франкским завоеванием.  Вторгшиеся в страну франки, победив галлов, превратили их в своих крепостных, а сами стали дворянством.  Побежденные не могли смириться с поражением и вели борьбу за свое освобождение от  чужеземного гнета.  Два общественных класса в своей основе суть две расы: раса победителей и раса побежденных. Классовой борьба в своей сущности есть борьба рас. Со стороны  побежденных и их потомков  это была борьба за освобождение от чужого господства.  Из среды крестьян вышли горожане, лучшие из них стали буржуа. Естественно, что крестьяне, рядовые горожане и буржуа составляют один класс, борьбу которого по праву возглавила лучшая его часть — буржуазия.  В ходе революции потомки побежденных  одержали победу и по праву вернули себе власть над страной, которая была утрачена в результате франкского завоевания. 

Дворянство во время революции проявило свою антинациональную суть, в массе свой бежав за границу и примкнув к внешним врагам Франции. Многие из дворян вступили в ряды армий государств, вошедших в антифранцузские коалиции, и с оружием в руках сражались против своей бывшей родины. И вот теперь вернувшиеся в обозе оккупационных войск дворяне снова пытаются вернуть страну к прошлому. Истинным французам нужно снова объединится, чтобы добиться своего полного освобождения. И эту борьбы, естественно, может возглавить только самая активная часть народа — буржуазия. Ее нужно  поддержать.

Таким образом, у историков эпохи Реставрации были две трактовки и общественных классов, и классовых интересов, и классовой борьбы: социальная и расовая. В одних их работах выступала на первый план первая, в других — вторая.  Но главное в том, что и в случае социальной трактовки классов и классовых интересов, такое объяснение возникновения классов делало появление феодальных имушественных отношений результатом сознательной деятельности группы людей. 

Завоеватели путем насилия поработили людей, а затем закрепили это в праве. Бесспорно, что право является волей государство. Выходило, что феодальные отношения возникли по воле группы людей и созданного ими государства, т.е. являются, как все прочие общественные связи, отношениями волевыми. 

И порочный круг снова замкнулся: общественное мнение определяется системой имущественных отношений, а сама система этих отношений возникла по воле группы людей, в силу того, что у них существовало именно такое, а не иное общественное мнение. И выходом из этого круга был опять-таки волюнтаризм. Люди, забравшие в свои руки власть, путем насилия или убеждения могут создать любые имущественные, а тем самым и все прочие отношения.  И поэтому наряду с рассмотренными  выше положениям, свидетельствующими о фактическом признании французскими историками названной школы объективного характера исторического процесса, встречаются и прямо им противоположные.

Французские историки эпохи Реставрации смогли бы продвинуться в теоретическом плане значительно дальше, если бы попытались применить основные положения своей концепции классов и общественной борьбы к современному им буржуазному обществу. Чисто идейные предпосылки для этого существовали. В самой Франции еще в XVIII в. появились мыслители, которые подметили существование и иных классов-антагонистов кроме дворянства и крестьянства. К числу их относятся такие мыслители, как  Гийом Тома Франсуа Рейналь (1713–1796). и Симон Никола Анри Ленге (1736–1794), прямо писавшие об эксплуатации предпринимателями наемных рабочих и об антагонизме  между этими  классами. Да и сами французские историки приближались к этой идее, что можно видеть на примере работ и Ф. Гизо, и Ф. Минье.

Французские историки эпохи Реставрации были идеологами буржуазии. Они обратили внимание на ту классовую борьбу, которая обеспечила приход буржуазии к власти. Но ту классовую борьбу, которая угрожала господству буржуазии, они заметить не захотели. Если бы историки эпохи Реставрации занялись исследованием классов и классовой борьба в буржуазном обществе, то с неизбежностью бы поняли, что ни завоевание, ни насилие само по себе взятое, ни законодательная деятельность государства не могут  объяснить возникновение и существование тех или иных отношений собственности. Им бы пришлось обратиться к политической экономии.  Но хотя они знали о существовании этой наука, ее достижения  оказались ими не востребованным.

А между тем именно в результате ее развития было установлено, что существуют два качтвенно отличных вида отношений собственности. Первый вид — правовые, волевые по своей природе, отношения собственности. Именно эти и только эти отношения имелись в виду, когда речь шла об имущественных отношениях. Эти отношения действительно были производными от воли. Но кроме этих отношений собственности существует  другой их вид — экономические отношения собственности, которые проявляются и существуют как  отношения  распределения и обмена материальных благ.  Имущественные отношения, или волевые отношения собственности, были производными от этих фундаментальных связей.

4. Возникновение политической экономия и открытие социально-экономических отношений

Экономические отношения существовали всегда, на всех этапах развития человеческого общества. Но  долгое время их не замечали и не изучали. Их стали исследовать лишь начиная с XVI в. Только в это время начала зарождаться наука о экономических отношениях — политическая экономия. Связано это было со становлением капиталистических социально-экономических отношений. Капиталистические экономические отношения были первыми, которые были замечены и стали объектом исследования. И это  не случайно.

Дело в том, что все докапиталистические экономические отношения были скрыты под покровом имущественных, т.е. волевых,  отношений собственности.  Люди видели волевые отношения собственности, но не замечали экономических отношений собственности. Капиталистические экономические отношения собственности были первыми, которые прорвали покров волевых отношений собственности, выступили как нечто самостоятельное, качественно отличное от имущественных отношений и тем самым стали зримыми.

Капиталистическое общество было первым в истории человечества индустриальным обществом. В этом обществе ведущая роль принадлежит не сельскохозяйственному производству, а обрабатывающей промышленности.  Как следствие, для него характерно существование необычайного широкого общественного разделения труда. Каждая вещь в таком обществе есть продукт труда не отдельного работника, а множества производителей, занятых в разных отраслях производства и в разных хозяйственных ячейках.

Но производство каждого конкретного продукта всегда происходит в одной из множества хозяйственных ячеек, каждая из которых является при капитализме ячейкой частной собственности.  Поэтому необходимым условием не просто даже нормального функционирования, а вообще функционирования общественного производства в таком обществе является  непрерывная циркуляция средств производства между хозяйственными ячейками и соответственно постоянная координация их производственной деятельности.

При капитализме это осуществляется посредством рынка. Все продукты, покидая хозяйственную ячейку, в которой они были созданы, принимают форму товаров. Соответственно непрерывная циркуляция продуктов труда между хозяйственными ячейками облекается в форму обмена товарами, приобретает облик товарного обращения.

Каждый товар имеет не только потребительную ценность, но и стоимость, которая выражается в цене.  Цена товара зависит не только от его стоимости, но и от спроса и предложения. Когда данного продукта произведено больше, чем  нужно, цена на него падает, производить его становится невыгодным и производство его сокращается или даже совсем прекращается. Если  данного продукта производится меньше, чем необходимо, цена на него поднимается и становится выгодным производить его в большем количестве. Соответственно производство его растет. Так рынок осуществляет координацию производственной деятельности  хозяйственных ячеек.

Цель капиталистического производства — получение максимально возможной прибыли.  Продукт создается для продажи и только для продажи. Каждый капиталист выходит на рынок со своим товаром. Цена на него устанавливается рынком. Цены на рынке все время колеблются, причем независимо от воли и сознания продавцов и покупателей. Капиталист с неизбежностью сталкивается на рынке с конкурентами, предлагающими такой же товар. Чтобы победить  соперников, капиталист должен либо продавать  по той же цене, что и они, товар более высокого качества, либо предлагать товар того же самого качества,  но по более низкой цене.  Но существует объективный предел снижения цены — издержки производства.  Продавать товар по цене, равной издержкам производства, тем более не окупающей издержек производства, капиталист не может. Он в таком случае  с неизбежностью разорится.

Чтобы продавать товар по более низкой цене, чем конкуренты, и в то же время получить прибыль, капиталист должен снизить издержки производства. Один из важнейших способов достижения такой цели — внедрение более совершенной техники и технологии. Но когда он добивается таким образом снижения издержек производства и обходит своих конкурентов, у последних ни остается никакого другого выхода, кроме как  заняться тем же самым — внедрение новой техники. В противном случае они с неизбежностью разорятся.  Так рынок диктует капиталистам, как им нужно действовать, чтобы не только уцелеть, но и получить максимальную прибыль..

Капиталист, чтобы выжить, должен  непрерывно вести самый точной расчет. Прежде чем заняться производством того или того продукта, капиталист должен прикинуть, во сколько его обойдется ему производство этого товара, найдет ли этот товар сбыт, много ли у него будет конкурентов, как будет складываться рыночная коньюнктура к тому времени, когда его товар поступит в продажу.  Каждый капиталист есть не только продавец, но и покупатель. Как продавец он стремиться продать по возможно большей цене, как покупатель — купить как возможно дешевле, но при том по возможности лучшего качества. Необходимостью для него является  самое точное калькулирование издержек производства, соотношение цены и качества и т.п. и т.д.

Капиталистическое общество возникло одновременно как общество индустриальное и общество рыночное.  Рынок возник задолго до капитализма. Рынки  встречаются даже в предклассовом обществе, не говоря уже о докапиталистических классовых обществах.  Рынки были на Древнем Востоке и в античном мире. Но даже в античном обществе в пору его расцвета, когда товарно-денежные отношения достигли небывалой для древности степени развития, рынок играл в экономике периферийную роль. До капитализма существовали экономики с рынком, но никогда и нигде не было рыночной экономики.

Капиталистическая экономика — первая в истории человечества рыночная экономика. При капитализме рынок не просто существует и действует. Он является регулятором общественного производства. Рынок при капитализме есть общественная форма, в которой осуществляется процесс производства.

При капитализме все  экономические   отношения в обществе выступили в форме рыночных, товарно-денежных. И люди в большей степени начали осознавать, что эти отношения существуют независимо от  воли и сознания людей, являются отношениями объективными. Рынок  представляет собой объективную систему отношений, функционирующую по объективным законам. И когда рынок возник, людям ничего другого не оставалось, по крайней мере, в экономической сфере, как приспосабливаться к этой объективной реальности. Рынок не просто существует и действует независимо от сознания людей. Он выступает как  объективная сила, заставляющая людей действовать именно так, а не иначе. Он определяет сознание и волю людей, формирует у них определенные мотивы, стимулирует их  деятельность, заставляет людей поступать именно так, а не иначе. И это относится не только к капиталистам.

Человек, чтобы жить, должен удовлетворять, по меньшей мере, хотя бы такие свои  потребности, как, например, в пище и одежде. В капиталистическом обществе единственный способ получить пищу и одежду — купить их на рынке за деньги.  Чтобы иметь деньги, нужно что-то продать. Капиталист продает товары, созданные на его предприятии с помощью принадлежащих ему средств производства.  Человек, не имеющий средств производства, может продать только одно — свою рабочую силу. Поэтому ему не остается ничего другого, кроме как искать покупателя этой силы, т.е. стать наемным работником на предприятии капиталиста.

Разумеется, он стремится продать свою рабочую силу по возможности дороже. Капиталист же старается купить ее по возможности дешевле. И когда работник получил  заработную плату, он должен рассчитать, как  максимально эффективно ее потратить. И перед ним встает проблема наиболее экономного расходования имеющихся средств, но только в отличие от капиталиста в форме вопроса о том, как протянуть от получки до получки.

Система рыночных отношений всегда выступает перед людьми, живущими в капиталистическом обществе, как объективная сила. Но особенно наглядно это проявляется во время экономических  и финансовых кризисов. Перед этими катастрофами  люди столь же беспомощны, как и перед природными бедствиями. Они не могут их отвратить и становятся их жертвами.

Конечно, и при капитализме существует право, существуют волевые отношения собственности.  И при капитализме экономические отношения собственности проявляются в правовых отношениях собственности. Каждое действие по обмену, каждая купля-продажа является правовым актом — сделкой, которая регулируется законами государства.  Однако не нормы право заставляет людей продавать и покупать, не право вынуждает человека наниматься  на работу к капиталисту.  Действовать так заставляет рынок.

При капитализма в экономической сфере не существует внеэкономического принуждения. Капиталистическая экономика для своего функционирования в нем не нуждается. И роль права как внеэкономической силы заключается в этой области в том, чтобы не допустить внеэкономического принуждения. Не право определяет, каким должен быть рынок. Наоборот, рынок определяет, каким является право.

Общепризнанно, что для капитализма характерно экономическое принуждение. Но далеко не все делают из этого соответствующие выводы. Ведь бытие экономического принуждения означает, что система экономических отношений выступает как  явление, существующее независимо от сознания и воли людей, живущих в этой системе, и прямо, непосредственно заставляющее, принуждающее этих людей действовать именно так, а не иначе, т.е. определяющее их сознание и их волю. И люди, живущие под диктатом экономических отношений, рано или поздно с неизбежностью должны осознать вначале практически, а затем и теоретически   существование этих отношений, и их объективность, т.е. их независимость от человеческого сознания и человеческой воли.

Таким образом, с возникновением капитализма открытие экономических отношений стало неизбежным. Однако процесс научного осознания их существование, причем существования объективного, был далеко не прост.  С началом становления капитализма стал возникать единый экономический комплекс в масштабах целой  страны, подобного которому в истории человечества никогда не существовало. С этого времени начинают говорить о народном, или национальном  хозяйстве. С появлением такого всесоциорного хозяйства возникает настоятельная нужда в экономической политике государства.  Необходимостью становится принятие и проведение такой политики. И экономическая наука первоначально возникает  как такая область знания, которая должна помочь  людям, стоящим у власти,  выработать наиболее правильную, наиболее выгодную для государства  экономическую политику.

Первая экономическая концепция  и вытекающая из нее практика получили название меркантилизма. Она зародилась в XVI в. Одним из первых выдающихся представителей меркантилизма был Антуан Монкретьен (1575/6–1621). Именно ему новая наука была обязана своим названием. В 1615 г. в Руане увидела свет его книга, носившая название «Трактат политической экономии».

Термин экономика возник в результате сочетания двух греческих слов. Первое из них «ойкос»,  обозначавшее  домовое хозяйства, в состав которого, кроме членов семьи могли входить зависимые люди, в частности рабы: второе — «номос» — закон. Уже в античной Греции  стали появляться книги, целью которых было научить искусству  ведения этого хозяйства — ойкономии (экономии).

Целью А. Монкретьена было подчеркнуть, что в его работе речь идет о ведении не домашнего хозяйства, а хозяйства страны, государства. Греческий термин для обозначения  государство — «полития». Отсюда и термин «политическая экономия», т. е. наука об экономика государства, страны.

Уже меркантилисты стремились не только предложить определенную экономическую программу, но и разобраться в самой экономике. Капиталистическая экономика на поверхности выступает как рынок, как система отношений обмена, а люди, втянутые в эту систему, исключительно лишь как продавцы и покупатели. Если принять во внимания, что меркантилисты особое внимание обращали на международную торговлю, то нетрудно понять, почему они занимались в основном лишь сферой обращения. Собственно производством они пренебрегали.

Их прежде всего интересовала прибыль, которая у них сводилась к торговой. Такую прибыль можно было получить одним путем: покупая товары по одной цене, а продавая по другой, более высокой. Поэтому их не мог не заинтересовать механизм образования и изменения цен. Так они подошли к проблеме стоимости и закона стоимости. Но решить ее они не могли. Помимо всего прочего мешало и то, что внешняя торговля, которая находилась в центре их внимания, нередко носила в те времена характер неэквивалентного обмена.

Следующий шаг был сделан двумя выдающимися экономистами XVII в. —  англичанином Уильямом Петти (1623–1687) и французом Пьером Лепезаном де Буагильбером (1646–1714). Они явились родоначальниками буржуазной классической политэкономии.  Оба они пришли к выводу, что источник богатства нужно искать не в сфере обращения, а в сфере производства.

Исследуя стоимость товара, У. Петти пришел к выводу, что она определяется  затратами труда. Так в политическую экономию наряду с обращением был введен труд, а тем самым и проиводство.  У. Петти заложил основы трудовой теории стоимости.  Это позволило ему открыть закон стоимости и тем самым проложить путь к пониманию законов движения капиталистического способа производства. 

О законах, управляющих  обществом, говорили и раньше. Но это были лишь слова. Закон стоимости — первый открытый людьми реальный закон общественного движения. И было совершенно ясно, что этот закон существует и действует независимо от сознания и воли людей.  Люди не могут отменить этот закон. Единственное, что остается им: считаться с этим законом, сообразовывать с ним свои действия.  У. Петти одним из первых понял, что  в экономике действуют законы столь же объективные, что и законы природы. Поэтому он назвал их естественными законами, естественными в смысле объективных.

Своеобразие капиталистического способа производства состоит в том, что отношения распределения при нем проявляются в отношениях обмена и поэтому  они не сразу  заметны. Если подходить чисто внешне, то создается впечатление, что при капитализме вообще нет отношений распределения, а существуют лишь отношения  обмена.   Когда  У. Петти перенес внимание с обращения на производство,  стало ясным, что все, чем люди обмениваются, является продуктом труда и что этот продукт, прежде чем поступить в обращение  должен быть распределен между членами общества. Так было обнаружено, что за отношениями обмена скрываются отношения распределения. У. Петти интересовала не торговая прибыль, а рента, из которой он выводил и  промышленную прибыль, и процент. Обращал он внимание и на такую  форму получения доли общественного продукта, как заработная плата. У. Петти ставил вопрос о законах, которые естественным образом определяют ренту и заработную плату.

Несмотря на достижения названных выше, а также целого ряда других экономистов, политическая экономия все же так и не стала в их трудах  подлинной теоретической дисциплиной. Первая настоящая система политэкономии была создана  А. Смитом  и изложена в его знаменитом «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). Другой крупнейший представитель  английской (точнее — британской) классический политической экономии — Давид Рикардо (1772–1823), основная работа которого носит название «Начала политической экономии и налогового обложения» (1817). В трудах этих выдающихся ученых политическая экономия выступила  как истинная наука о системе капиталистических экономических отношений.

В центре внимания А. Смита и Д. Рикардо было, конечно, не обмен, не обращение, а производства, причем как земледельческое, так и промышленное. Но они, как все вообще политэкономы, занимались исследованием не собственно производства, а той общественной формы, в которой оно осуществлялось, т.е. системы социально-экономических отношений. В их трудах получила глубокую разработку трудовая теория стоимости, а рыночный закон стоимости  окончательно выступил как регулятор, координатор и двигатель общественного производства.

Отношения распределения национального дохода, а не обмена товарами, — важный  объект исследования  у А. Смита, и главный у Д. Рикардо.  Результатом было открытие ими классов, на которые распадалось капиталистическое общество.  «Весь годовой продукт земли и труда каждой страны, или, что то же самое,  вся цена этого годового продукта — писал А. Смит, —  естественно, распадается, как уже было замечено, на три части: ренту с земли, заработную плату труда и прибыль на капитал — и составляет доход трех различных классов народа: тех, кто живет на ренту, тех, кто живет на заработную плату, и тех, кто живет на прибыль с капитала. Это три главных, и первоначальных класса  в каждом цивилизованном обществе, из дохода которых извлекается в конечном счете доход всякого другого класса».[20]

Как явствует из приведенной цитаты, А. Смит  прекрасно видел, что в основе  распределения национального дохода лежало распределение факторов производства. В основе получения ренты лежала собственность на землю, в основе получения прибыли — собственность на капитал, т.е. на средства производства, заработную плату получали люди, которые могли предложить лишь свой труд.

Со всей отчетливостью это было сформулировано  Д. Рикардо, который писал: «Продукт земли — все что получается с ее поверхности путем соединенного приложения труда, машин и капитала, — делится между тремя классами общества, а именно: владельцами земли, собственниками денег или капитала, необходимого для ее обработки, и рабочими, трудом которых она обрабатывается».[21]

Выявив, что земельная рента представляет собой  вычет из  прибыли капиталиста, Д. Рикардо, по существу, свел три класса капиталистического общества  к двум основным. А далее им был четко сделан вывод  об обратной зависимости прибыли и заработной платы. Стоимость национального дохода распадется на заработную плату и прибыль (включая ренту). Увеличение прибыли капиталиста достигается за счет уменьшение заработной платы, возрастание заработной платы означает сокращение прибыли. Отсюда у Д. Рикардо вытекает вывод о принципиальной противоположности классовых интересов буржуазии и пролетариата.

Вполне понятно, что и А. Смит, и Д. Рикардо рассматривали экономические отношения как объективные, как не только не зависящие от сознания и воли людей, но, наоборот, определяющие их  сознания и волю, по крайней мере, в сфере обращения и производства. У них не было сомнения в объективности экономических законов.

Как подчеркивал А. Смит каждый капиталист «преследует лишь собственную выгоду, причем в этом случае, как и во многих других, он невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения; при этом общество не всегда страдает от того,  что эта цель не входила в его намерения. Преследуя свои собственные интересы, он часто более действительным образом служит интересам общества, чем тогда, когда сознательно стремится делать это».[22] Под невидимой рукой А. Смит понимает здесь стихийное действие объективных законов капиталистической экономики.

Когда классики британской политической экономии окончательно пришли к выводу об объективном характере экономических отношений, то перед ними, пусть не в явной форме, встал вопрос: а почему в Англии и не только в ней существуют именно такие, а не иные экономические отношения? И ответ, который давался ими, был довольно прост: потому что иных экономических отношений быть не может. Они существовали всегда, ибо  вытекают из самой природы человека. 

Нарисовав в своей работе картину исторического развития от падения Западной Римской империи до своего времени, упомянув о существовании у древних греков и римлян рабства, а в средневековой Западной Европе  — крепостных крестьян, А. Смит тем не менее упорно утверждает,  что в каждом цивилизованной обществе всегда существуют одни и те же классы: получателей земельной ренты, получателей прибыли на капитал и людей, живущих на заработную плату. Буржуазное общество он считает единственно возможным, естественным и вечным.

Сходных взглядов придерживалось и большинство последующих экономистов. Однако,  с накоплением знаний им становились все труднее игнорировать существование и других, кроме капиталистической, экономических систем. Многими из них выход был найден опять-таки в той же человеческой природе. Люди склонны не только обмениваться, но и прибегать к насилию. И в результате применения силы единственная естественная экономическая система могла быть искажены или даже полностью разрушена, заменена, разумеется, лишь  на время, неестественной, извращенной, искусственной системой.

Такие точки зрения продолжают существовать и в наше время. Одни экономисты и сейчас утверждают, что никакой экономики, кроме рыночной, капиталистической, вообще нет и быть не может. Другие допускают существование наряду с  естественной капиталистической системой систем искусственных, неестественных. Если ограничиться лишь современными российскими экономиствами, то можно назвать члена-корреспондента  РАН Николая Петровича Шмелева. [23] и академика Николая Яковлевича Петракова. [24]

5.  Превращение четырехчленой периодизации истории цивилизованнрого общества в унитарно-стадильную концепцию истории

Одновременно  с прослеженным  выше развитием философско-исторической, исторической и экономической          мысли шел процес формировиния на основе рассмотренной выше ввначале трехчленной (античность — Средние века — Новое вреся), а затем четырехчленной (с выделением в качестве первой эпохи Древнего Востока)  периодизации истории цивилизованного общества подлинной унитарно-стадиальной концепции. Первоначально историки мало что могли сказать о существенных признаках, отличающих античные, средневековые и современные  им социоисторические организмы. Но постепенно по мере накопления фактического матариала и его осмысления  крайне неопределенная в начале классификация начала обретать черты подлинной типологии, причем типологии стадиальной.

Публикация античных источников и работы исследователей об­ществ древ­ней Греции и древнего Рима, дали основание для вывода, что античный мир базиро­вался на рабстве. Для характеристики средневекового общества все чаще начали ис­пользо­ваться термины «феодальное право», «феодальные порядки», «феодальный строй», «феодальное общество», а к концу ХVIII в. поя­вился и термин «феодализм».  Принято связывать начало изучения феодального строя с работой Ш. Монтескье «О духе законов» (1748). Однако в действительности вопрос о происхождении феодов (de origine feodorum), феодальных институтов и феодального  права был поставлен еще гуманистами (Ф. Петрарка) и был объектом дискуссий историков и юристов в XVI в. Одни считали, что корни этих институтов уходят в античность, другие выводили их из порядков галлов или германцев, третьи склонялись к признанию их результатом германо-романского или, шире варварско-романского синтеза.[25]

Если первоначально под «феодальным по­рядком» понималась в основном лишь столь характерная для раннего средневековья иерархическая си­стема, связывавшая сюзеренов и васса­лов, то в последующем все больше внима­ния стало уделяться отноше­ниям между господствующим классом и       кре­стьян­ством, прежде всего крепостничеству. В этом отношении большую роль сыграла работа британского историка   Уильяма Робертсона1771–1793) «История царствования импера­тора Карла V» (1769). Средневековое об­щество все в большей степени стало рассматриваться как основанное на крепо­ст­ни­честве. 

Тогда же возник и вопрос о том, представляет ли феодализм специфически западноевропейское явление или же  он существовал и за пределами этого ре­гиона. Большинство историков придерживалось первой точки зрения. Напро­тив, Вольтер в своем «Опыте о нравах и духе народов» (1756; 1769)  находил фео­даль­ные порядки и в Оттоманской империи, Персии, Монголии, Перу, России. Существенный вклад в разработку проблем феодального общества внесли уже упомившиеся выше французские историки эпохи Реставрации

При попытке понять сущность социоисторических    организ­мов Нового времени все чаще стали обращаться к понятиям, разработан­ным сторонниками той периодизации истории человечества, в основу ко­торой была положена смена «способов жизнеобеспечения», прежде всего к  понятию торгово-промышленного общества. Как наука об этом и первоначально только об этом обществе возникла политиче­ская эко­номия. Поня­тие «капитал», появив­шееся впервые в XII–XIII вв. в связи с бурным раз­витием в Западной Европе товарно-денежных отношений, полу­чило к XVIII в. статус  науч­ной категории. К нему добавились понятиями товара, стоимости, земельной ренты, зара­ботной платы. В XVII в. возникло, а в  XVIII в. получило права гражданства и слово   «капиталист». В результате общество нового времени получило название  ка­пи­талистического.

Об обществе Древнего Востока в то время мало что было известно. Но начали накопляться материалы, свидетельствующие  о специфике общественного строя стран тогдашнего Востока. В труде французсукого философа, врача и путешественника  Франсуа Бернье (1620–1688) «История послед­ней смуты в государстве Великого Могола» (1670) было досточно убедительно пока­зано качественное отличие от­ношений собственности и вообще всех об­щественных порядков стран Востока (Индии, Персии, Турции) от соци­ального строя государств Западной Европы, причем как от того, что существовал там в средние века, т.е. феодального.  так и от того, который шел ему на смену — капиталистического.  Главную особенность стран Восток Ф. Бернье видел в том, что там вся земля  была собственностью государаства, точнее,  правителя государства. Это он истолковывал как отсутствие частной собственности на землю. По существу, он  дал первое систематические описание того, что в дальнейшем получило название азиатского способа производства. В последующем к таким же взглядами пришли многие английские исследователи Индии, значительная часть которой оказалась в то время под властью Великобратании:  Александр Доу в “Истории Индостана” (1770–1772), Джон Грант в “Исследовании природы земиндарского землевладения” (1790). Подобного рода воззрения развивались в  работах Чарлза Паттона “Влияние собственности на общество и государство” (1797) и его брата Роберта Паттона “Принципы азиатских монархий, политический и экономически исследованные и противопоставленные тем, что действовали в монархиях Европы...” (1801).

В определённой степени многие из этих достижений исторической науки того времени нашли свое концентрированное выражение в философско-исторической концепция, созданная выдаю­щимся фран­цузским мыслителем Клодом Анри де Ревруа, графом де Сен-Симоном (1760–1825)

А. Сен-Симон не сомневался в существовании первобытной эпохи в ис­то­рии человечества, но на ней специально не задерживался. Почти совсем не было уч­тено им все то, что связано с историей Востока во­обще, Древнего Востока в ча­стности. В его концепции присутствуют лишь античная, средневековая и новая эпохи мировой истории. Но здесь им сказано новое слово. Каждую из этих эпох он совершенно четко свя­зы­вает с определенной общественной системой, опре­де­ленной организа­цией общества.

С античной эпохой он связывает общественную систему, основан­ную на рабстве, причем в отличие от многих мыслителей ХVIII в. он счи­тает появление рабства огромным прогрессом в развитии человечества. Для средневековой эпохи была характерна феодально-богословская, или просто феодальная, сис­тема, базирующаяся на крепостничестве. Ее  воз­никновение было большим ша­гом впе­ред в человеческой истории. Эпохе нового времени соответствует инду­стриаль­ная (промышленная) система.

Каждая новая общественная система является более прогрессив­ной, чем предшествующая. Возникновение каждой из них означает подъем челове­чества на новую, более высокую ступень развития. Именно переход от одной такой общественной системы к другой лежит в основе смены эпох мировой истории.

Каждую из двух первых выделенных им стадий всемирно-исторического развития А. Сен-Симон связывает с  определён­ной формой эксплуатации чело­века человеком: античную — с рабством, феодальную — с крепостничеством. Но хотя ему было прекрасно известно, что для индустриальной системы характер­ным был наемный труд, он это оставляет в тени.

Данная непоследовательность была преодолена в тру­дах его учеников и почитателей. В книге «Изложение учения Сен-Симона. 1828–1829» , представляющей собой запись лекций Сен-Амана Базара (1791–1832),  ко­то­рые   были прочитаны по поручению сен­симонистской школы, история циви­ли­зованного человече­ства предстает прежде всего как последовательная смена форм эксплуа­тации человека человеком. Первая из них —  рабство, следующая — более мягкая — крепостниче­ство, а последняя — еще более ослабленная — наемный труд. Следующий шаг в истории человечества должен состоять в полном уничтожении всякой эксплуа­тации и возникновения общества, в котором ее не будет совсем.

А. Сен-Симон не только выделил три сменяющие друг друга типа общества, но и попытался раскрыть силу, действие которой определило эту смену. По Сен-Симону, переход от одной общественной системе к другой был обусловлен разви­тием ра­зума, но не отдельных людей, а человечества в целом. Важнейшим зако­ном всемирной истории А. Сен-Симон считал закон прогресса человеческого ра­зума.

Каждая общественная система до известного момента отвечает состоянию человече­ского разума, цивилизации. В ее рамках человечество может разви­ваться. И сама она способна совершенствоваться. Но затем человеческий разум её пе­рерастает. В результате  между основой этой системы и состоянием разума про­исходит разрыв и наступает период критики, разрушения системы. За этим сле­дует пе­риод построения новой системы, отвечающей новому уровню развития разума, достиже­ниям цивилизации.

Говоря о разуме,  А. Сен-Симон  имел в виду отнюдь не мышление, а то, что сейчас принято именовать общественным сознанием. И поэтому развитие разума он не сводил лишь к росту знаний, как это делали Вольтер и  развивавший его идеи известный французский мыслитель Мари Жан Антуан Никола. Кондорсе (1743–1794) — автор работы “Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума” (1794). А. Сен-Симон включал туда и эволюцию религии, причем, по его мнению, именно религии долгое время принадлежала ведущая роль.

Общественное сознание, не существуя без сознания отдельных людей, в то же время не представляет собой простой суммы индивидуальных сознаний. По отношению к сознаниям отдельных людей оно выступает как нечто от них независящее и в этом смысле объективное.  Именно это «объективное» сознание и выступало у А. Сен-Симона в качестве силы, приводящей  общество в движение.

А.Сен-Симона  догадывался  об огромной роли производства и отношений собственности Это позволило ему создать такую, имеющую  всемирное значение стадиальную типологию социоисторических организмов, в которой  стадиальные типы общества  были выделены по признаку сходства и различия их экономических систем.  А это с необходомостью предполагало и выделение основных типов собственности, основных экономических систем. 

А. Сен-Симон одним из первых обратил особое внимание на общественные классы и классовую борьбу. Именно из его идей исходили в своих трудах французские историки эпохи Реставрация. Основоположник этой школы О. Тьерри в 1813–1817 гг. был  секретарем и учеником А. Сен-Симона.

Но все это не было сведено великим мыслителем в стройную систему. Ему чуждо бы представление о том, что именно развитие производства было основой исторической эволюции общества.  А это понимание набирало силу в трудах целого ряда экономистов первой половины XIX в.

6.  Исследование докапиталистических экономических систем и развития человеческой экономики в целом экономистами первой половины XIX в

Политическая экономика возникла как наука о капиталистических экономических отношений и до вплоть до наших дней основным объектом её исследования является капиталистическая экономика. Однако отдельные экономисты могли предпринимать и предпринимали попытки изучать и докапиталистические экономические системы и  делать более или менее широкие обобщения

В вышедшей в 1825 г. работе «Защита труда против притязаний капитала,  или доказанная непроизводительность капитала»  английский экономист Томас Годскин (1787–1869) занимался исследованием в основном капиталистической экономики, широко используя при этом теорию трудовой стоимости в том ее виде, который она приобрела в трудах Д. Рикардо.

Для Т. Годскина несомненно существование двух классов: капиталистов и рабочих, интересы которых противоположны и между которыми с неизбежностью идет борьба,  Он не только обращает особое внимание на то, что «заработная плата изменяется в противоположном направлении по отношении к прибыли, т.е.  заработная плата растет, когда прибыль падает, а прибыль растет, когда заработная плата падает»[26], но и делает из теории трудовой стоимости выводы, которых нет у Д. Рикардо.

Только труд создает стоимость. Поэтому продукт труда рабочего должен по праву принадлежать  ему, а не капиталисту. Капиталист присваивает значительную часть труда рабочего, что и делает последнего бедным.  Единственный выход из нищеты — переход всего продукта труда  в собственность  рабочего. И пока это не произойдет, пока не восторжествует принцип справедливости, не будет мира на земле. Рабочие должны объединиться для изменения общественного строя и ниспровержения существующей системы.

Система, при которой продукт труда достается работнику, является единственной естественной экономической системой. Распределение по труду  — единственная естественная форма распределения. Всякая другая его форма вытекает из искусственно созданного права собственности. Такие системы являются искусственными.

Капитализм не единственная искусственная система.  Ему в Британии и во всей Европе предшествовало личное рабство или крепостное состояние. Рабочие произошли от крепостных и рабов. Капиталисты лучше феодальных баронов. Они давно уже низвели власть прежних тиранов земли до сравнительно незначительной величины и унаследовали власть последних над  всем рабочим классом. Теперь наступило время, когда все упреки, которые так долго бросались феодальной аристократии,  направлены против капитала и капиталистов. Таким образом, уже в этом труде Т. Годскина не ограничивается современным ему обществом. У него проявляются элементы исторического подхода к классам и классовому делению общества.

Наиболее интересна в этом отношении другая работа   Т. Годскина — «Популярная политическая экономия» (1827), в которой он развивает свои взгляды на развитие человечества в целом. Он начинает с утверждения, что необходимо различать, «во-первых, естественные условия, или законы, не зависящие от правительства или не исходящие из него, как, например, страсти и способности человека; законы его животного существования и отношения между человеком и внешним миром; и, во-вторых, социальные установления, зависящие от правительств или исходящие от них, начиная с тех незыблемых законов, в силу которых присваивается земля страны или которые жалуют страну государственным устройством, ... и кончая законами о регулировании торговли и административными актами, причем многие из них задаются явной целью увеличить богатство общества или направлять его распределение».[27] Начать, конечно, нужно с выявления естественных законов, управляющем производством и распределением.

Прежде всего люди нуждаются в пище.  Ее нужно добывать, а значит трудиться. Перед людьми стоит дилемма: или работать, или умереть от голода. Работа — необходимое условие существования человека. По существу в такой форме Т. Годскин  одним из первых, а может быть даже первым,  достаточно четко выразил  тезис, что основой существования человека  является  производство. Но тут же он добавил, что существует альтернатива: человек может работать сам, а может заставить работать на себя других. В последнем случае мы имеем с социальными законами, которые представляют собой насилие над естественными законами, 

Во всем дальнейшем изложении речь идет прежде всего о производстве и его развитии. Прогресс производства — несомненный факт. Везде развитие шло одинаково: от собирания плодов к охоте, от ней к пастушеству, за которым последовало земледелие и, в конце концов, обрабатывающая промышленность. Это обусловило переход человечества от дикости, или варварства,  к цивилизации.

Для более точной характеристики  прогресса производства Т. Годскин  вводит понятие «производительная сила». Экономисты раньше писали только о производительной силе труда, имея в виду в основном лишь производительность труда. Т. Годскин,  продолжая говорить о производительной силе труда,  одновременно пишет о производительной силе или, иначе, о производительной способности, того или иного конкретного общества: племени или страны. Прогресс производства прежде всего состоял в росте производительной силы  общества. Этот рост всегда имел место, но стал особенно заметным с появлением машинной индустрии. По мнению Т. Годскина, производительная сила  современной ему Англии примерно в две с половиной тысячи раз превышает производительную силу Египта той же эпохи. Причина в том, что в Англии широко применяются машины, а Египте их нет.

Обратив внимание на то, что человек не может жить без производства, Т. Годскин, пришел к выводу,  что  прогресс производства лежит в основе развития общества, и поставил проблему  движущих сил общественного производства, а тем самым и общества, базирующегося на этом производстве. Самым важным для него был  вопрос об источнике развития производства, прогресса производительной силы общества. Он много бился над ним, но ни один ответ его не удовлетворил. 

Как видно из сказанного, Т. Годскин одним из первых, если не первым поставил вопрос о существовании и других экономических систем, кроме капиталистической системы. Это, конечно, было известным шагом вперед. Но и капиталистическую, и другие антагонистические экономические системы он рассматривал как произвольно созданные людьми, прежде всего,  стоящими у власти, как искусственные. И это был, разумеется, шаг назад по сравнению с точкой зрения на  капиталистические  отношения как на объективные, возникающие и существующие независимо от воли людей и развивающиеся по  объективным законам.

И к тому же, о некапиталистических экономических системах Т. Годскин ничего не мог сказать, кроме самых общих слов. Представление о них было у него самым неопределенным. Он, например, то различал рабство и крепостную зависимость, то отождествлял их, то различал рабов и крепостных, то ставил между ними знак равенства. Поэтому его концепция общественного развития носила крайне абстрактный характер.

Первым, кто по настоящему занялся изучением докапиталистических  антагонистических способов производства, был замечательный  английский экономист Ричард Джонс (1790–1853). В отличие от Т. Годскина он был человеком очень умеренных, даже консервативных политических взглядов. Ему принадлежит несколько работ, из числа которых прежде всего следует отметить   «Опыт о распределении богатства и об ис­точниках налогов» (1831), «Вводная лекция по политической экономии» (1833), «Лекции о труде и капитале» (ок. 1833),  «Политическая эконо­мия народов» (1852)..

Р. Джонс исходит из того, что политическая экономия есть наука, изучающая законы  производства и распределения общественного богатства. Установив, что  в разные эпохи и в разных странах общественное богатство (т.е. общественный продукт) создается и распределяется по-разному, он вводит понятие об особых, специфических формах производства и распределения общественного богатства.

Для обозначения этих особых форм общественного производства  Р. Джонс использует словосочетания  «способ производства и распределения», «способ распределения» и «способ производства». Под способом распределения и производства он понимает, то (1)  лишь особую систему экономических отношений, являющуюся общественной формой, в которой идет производство, то (2) все производство в целом, но взятое именно в  данной специфической общественной форме, т.е. особое, конкретно-историческое производство.

Способ производства и распределения, понимаемый как система экономических отношений, образует экономический строй, экономическую структуру, экономическую организацию, скелет общества, который определяет все прочие существующие в нем социальные отношения и различные проявления его духовной жизни. Поэтому существуют различные формы общества.

Дальнейшее развитие получило в трудах Р. Джонса понятие производительных сил.  Если у Т. Годскина  говорится о производительной силе лишь как о характеристике  общества, то в работах  Р. Джонса производительные силы общества выступают как нечто самостоятельное, способное к развитию.

У Р. Джонса много говорится о развитии производства. Способы производства и потребления выступают у него как ступени экономического развития. В историческом развитии человечества происходит смена способов производства и распределения богатства. Он говорит также о стадиях развития производительных сил.  Но сколько-нибудь четкое представление об отношении между системой экономических связей и производительными силами общества у него отсутствует. Он лишь в самом общем виде говорит о влиянии способов распределения общественного богатства на производительные силы, а также на политический и моральный характер народов. Ничего определенного не может он сказать об источниках развития производства.

Но для него несомненно, что развитие производства и преобразования в экономической структуре общества  приводит к изменениям во всем обществе. «Изменения в экономической организации общества, — писал Р. Джонс, — со­провождаются крупными политическими, социальными, моральными и ин­тел­лектуальными изменениями, затрагивающими те обильные или скудные сред­ства, при помощи которых осуществляются задачи хозяйства. Эти измене­ния не­избежно оказывают решительное влияние на различные политические и соци­альные основы соответствующих народов, и влияния эти распространя­ются на интеллектуальный характер, обычаи, манеры, нравы и счастье наро­дов».[28]  С изменением экономического строя изменяется форма общества.  На каждой  но­вой ступени экономического развития  общество обретает новую форму. Поэтому он пишет не только о различных формах, но и этапах развития общества.

То, что экономическая структура общества определяет всего его основные особенности, у Р. Джонса не вызывает никакого сомнения. постоянно. Отсюда он делает очень важный вывод: «Только точное познание этой структуры может дать нам ключ к пониманию минувших судеб различных народов мира, вскрывая их экономическую анатомию и показывая таким образом наиболее глубокие источники их силы, элементы их учреждений и причины их обычаев и характера... Нет ни одного периода древней или новой истории, на который обстоятельное знание различий и изменений в экономической структуре наций не проливало бы ясного и постоянного света. Именно такого рода знание должно научить нас понимать тайные чудеса древнего Египта, могущество его монархов, великолепие его памятников; военную силу, с которой Греция отбивала легко возобновляемые мириады войск великого царя; юную мощь и длительную слабость Рима; преходящую силу феодальных государств; более постоянную мощь современных наций Европы...».[29]  

Можно спорить о том, кто стоял у самых истоков того понимания движущих сил истории и самой истории, которое в последующем получило название экономического детерминизма, но,  безусловно, что его основные положения сформулированы Р. Джонсом с предельной четкостью.

В своих работах он главное внимание уделяет обществам, в которых господствовало земледелие. По существу им было введено понятие аграрного общества, отличного от промышленного, индустриального. Хотя он признает существование первобытного общества, но оно находится за пределами его исследования. Согласно его точке зрения, там, где люди занимаются земледелием, земля всегда находится в собственности немногих и соответственно там уже существует земельная  рента.

В центре его внимания — земельная рента, которую он называет просто рентой.  Люди, составляющие любое земледельческое общество,  прежде всего подразделяется на  тех, кто платит ренту, и тех, кто получает ее.  Ренту получают владельцы земли от  людей, которые обрабатывают принадлежащую им землю. Система отношений между владельцами земли и теми, кто на ней работает, — главные связи внутри земледельческого общества. 

Таким образом, и здесь перед нами предстает система экономических отношений, причем  столь же естественная, как и капиталистическая, но только качественно иная. И здесь в основе отношений  по распределению общественного продукта лежат  не произвол, не насилие, а отношения  по распределению средств производства, но только в данном случае,  прежде всего земли. Эта система также с неизбежностью порождает общественные классы, но иные, чем при капитализме. Рентные отношения образуют скелет земледельческого  общества и определяют его социальные, политические и моральные черты.  Поэтому изучение ренты дает ключ к пониманию такого общества.  Рента, которую платят люди, обрабатывающие землю, ее владельцам, Р. Джонс называет первичной, или крестьянской. Существуют разные формы крестьянской ренты, которые Р. Джонс подвергает исследованию.

Самая древняя форма ренты с незапамятных времен существовала и продолжает существовать в Азии. Ее Р. Джонс именует рентой райотов. Единственным собственником земли является монарх. Поэтому  все земледельцы страны обязаны платить ему ренту. Полученные доходы монарх использует на содержание своего двора, чиновничьего аппарата и армии. Люди, занимающиеся ремеслом, обслуживают монарха и его двор. Как следствие,  никакой силой они не являются.  Когда монарх  переносит столицу, все ремесленники и торговцы  переселяются вслед  за ним, и старый город исчезает. Так как не существует никакой социальной силы, которая могла бы ограничить власть монарха, в подобном государстве господствует деспотизм.

Для такого общества характерно стремление к непрерывному росту земельной ренты. Рост ренты при неизменном характере производства ведет к разрушению производительной способности райотов. Это  в конце концов приводит государство к краху. На месте могущественной империи остаются руины.

Таким образом, Р. Джонс впервые дал экономический анализ того способа производства,  который в последующее время получил название азиатского способа производства. В Европе в прошлом, по его мнению, также преобладали такие же порядки, а затем они приняли смягченные формы и, наконец, исчезли.

В земледельческом обществе  более позднего типа  существует класс крупных землевладельцев. Они сами ведут хозяйство при помощи чужих рабочих рук. Чтобы избавиться от забот по пропитанию работников, хозяева земли выделяют им участки, чтобы те могли сами содержать себя. А за это землевладельцы требуют от их работы на остальной земле. Это — рента трудом,  или барщина. При такой форме ренты крестьянин находится в личной зависимости от землевладельца. Земельная аристократия, имея собственный источник дохода, не зависящий от воли монарха, ограничивает власть последнего.  Р. Джонс неоднократно употребляет слово «феодализм», но понимает под ним систему иерархических отношений  внутри класса землевладельцев. Поэтому с его точки зрения феодализм существовал только в Западной Европе и лишь в средние века.

Неэффективность барщинного хозяйства  делает неизбежным замену его издольной арендой. При такой форме землевладелец предоставляет работнику землю и снабжает его капиталом. Крестьянин-арендатор самостоятельно ведет хозяйство и платит землевладельцу  ренту продуктами. Он является лично свободным человеком.

В стройную картину эволюции форм земельной ренты диссонансом врывается  античная Греция и Рим. Там земля вначале обрабатывалась рабами, а затем им на смену пришли издольные арендаторы. И это произошло задолго до того, как во Франции и Англии вначале утвердилась рента трудом, а затем сменилась издольщиной.

В земледельческом обществе с изодольной арендой проявляются ремесленники и мастеровые. Некоторые из них, разбогатев, начинают нанимать работников. Так возникает класс капиталистов, отличный от классов наёмных рабочих, землевладельцев и земледельцев. Этот класс иногда появляется и в сельском хозяйстве и берет в свои руки земледелие. Таких капиталистов обычно называют фермерами. Ренту, которую они платят земледельцам, можно назвать вторичной, или фермерской.

В целом же при капитализме центр тяжести  перемещается с земледелия на промышленность. Основная масса населения капиталистического общества не занимается земледельческим трудом. Капитал выступает как мощный двигатель производительных сил. Рост капитализма приводит к появлению и широкому использованию машин. Но и капитализм является преходящей формой общественного производства и общественного устройства. На смену ему рано или поздно придет новый строй, при котором рабочие станут собственниками средств производства.

В трудах Р. Джонса был сделан большой шаг вперед в понимании развития общества. Он увидел и источник общественных идей и основу общества в системе социально-экономическчх отношений. Однако дать ответ на вопрос, чем определется характер социально-экономических отношений, а тем самым и на вопросы, почему в одну эпоху сушествуют одни социально-экономические отношения, а  другию — другие и почему одна социально-экономическая система сменяется в истории человечества другой, он оказался не в состоянии. .Поэтому он не смог до конца открыть объективное социальное бытиеи соответственно  создать целостную концепцию основы общества и движущих сил истории. Эту задачу решили только К. Маркс и Ф. Энгельс.

 

3. Открытие объективного источника общественных идей и создание  материалистического понимания общества и истории             

1. Открытие объективного социального  бытия

К. Маркс был одним из величайших теоретиков политической экономии. Он прекрасно знал современное ему капиталистическое общество. Ему, как и другим экономистам,  было совершенно ясно, что капиталистические экономические рыночные отношения существуют независимо от сознания и воли людей, живущих в системе этих отношений, и определяют их сознание и волю. Капиталистический рынок есть не что иное, как общественная форма, в которой идет производство. Капитализм представляет собой прежде всего определенную  систему общественного производства и тем самым определенный тип общества.

В средние века такой системы общественного производства не было. Но производство существовало. Люди и в этой время создавали общественный продукт. Но по-другому. Если при капитализме основным создателем общественного продукта был наемный рабочий, то в средние века — зависимый от феодала крестьянин. В средние века тоже существовали экономические отношения, но иные, чем при капитализме, — отношения феодальные. И эти феодальные отношения были столь же объективными, как и капиталистические, и тоже определяли сознание и волю людей, живущих в системе этих отношений. Иначе говоря, здесь мы также сталкиваемся с определенной системой общественного производства, но качественно иной, чем капиталистическая. И эта экономическая система определяла тип общества.

В античную эпоху основным производителем был не наемный рабочий, и не феодально-зависимый крестьянин, а раб. Система рабовладельческих экономических  отношения была общественной формой, в которой в ту эпоху шло производство. И эта качественно отличная и от капиталистической, и от феодальной система общественного производства определяла тип общества.

Таким образом, для каждой из трех всемирно-исторических эпох — античной, средневековой и новой прежде всего было  характерно существование определенной экономической системы: для первой — рабовладельческой системы, для второй  - феодальной, для третьей — капиталистической. Смена экономических систем лежала в основе смены типов общества и тем самым  исторических эпох.

К. Маркс не ограничился констатацией этого факта. Им было сделано важное обобщение. Человек качественно отличается от всех животных. И это различие прежде всего состоит в том, что животное только приспосабливается к среде, присваивает при помощи органов своего тела вещи, порожденные природой, а человека  преобразует среду, создает вещи, которых в природе не существуют. Основной признак человек — производство. 

И это производство всегда происходит в определенной общественной форме, которую образует  система социально-экономических отношений определенного типа. Существует несколько качественно отличных типов социально-экономических (производственных) отношений, и, соответственно, несколько качественно от­личных друг от друга их систем,  которые в последующем получили название общественно-экономических укладов (рабовладельческий, феодальный и  т.п.). Каждая такая система социально-экономических отношений является обще­ст­венной формой, в которой происходит процесс производства. Производство, взятое в опре­деленной общественной форме, есть не что иное, как определён­ный спо­соб производства (рабовладельческий, феодальный  и т.п.). Способов производства, т.е.  качественно отличных видов общественного производства, существует столько, сколько существует общественно-экономических укладов.

Но самый важный из вопросов, вставших перед  К Марксом, состоял в том, почему в ту или иную эпоху существует именно этот, а не другой способ производства, и почему в историческом развитии одни способы производства сменяются другими, что лежит в основе смены способов производства. Это был тот роковой вопрос, который, правда, не в такой, а в иных формах вставал перед его предшественниками и на который они не смогли дать ответа. Помочь здесь не могли ни ссылка на природу человека, ни  на его разум.

К. Маркс и Ф. Энгельс жили в XIX в.  В Европе в то время сосуществовали капиталистические и некапиталистические социоисторический организмы. На  глазах этих мыслителей в Европе развертывался промышленный переворот и происходили революции. Везде, куда проникала машинная индустрия, рушились феодальные и иные докапиталистические  отношения, феодальные социоисторические организмы превращались в капиталистические.

На этой основе были сделаны широкие обобщения. Каждая система экономических отношений была общественной формой, в которой шел процесс создания общественного продукта. Общественный продукт создавался определенной силой, которую составляли работники, вооруженные средствами труда. Эти люди вместе со средствами труда, которые они приводили в движение, составляли производительные силы общества. И бросалось в глаза, что в разные эпохи разными были не только системы экономических отношений, но и производительные силы общества.

Одной производительной силой были люди, вооруженные каменными топорами, иной — люди, которые создавали нужные им вещи с помощью бронзовых орудий, и совсем другой — люди, которые использовали в своей производственной деятельности машины, приводимые в действие паром. Разные стадии производства отличались друг от друга не только типами экономических отношений, но и уровнем развития производительных сил.

Отсюда был сделан  вывод о зависимости типа существующих в обществе социально-экономических отношений от уровня развития его производительных сил. Уровень производительных сил общества определяет существующую в нем систему социально-экономических (производственных) отношений.  Изменение производительных сил общества рано или поздно ведет к тому, что одна система экономических отношений сменяется качественно иной их системой. А вместе с тем меняется и тип общества. 

К выводу о том, что система социально-экономических отношений определяет сознание и волю людей в явной или неявной форме пришли многие мыслители еще до Маркса. Но никто из них не мог объяснить, почему эти отношения являются именно таким, а не иными. Ссылка на природу человека ничего не давала. А любая  попытка найти какие-либо иные факторы почти всегда с неизбежностью заставляла вращаться в порочном кругу. И этот круг всегда разрывался так, что при этом экономические отношения оказывались в зависимости от сознания, т.е. теряли свою объективность.

К. Маркс впервые нашел объективную, независящую от сознания и воли людей основу социально-экономических отношений — уровень развития производительных сил. И тем самым они впервые выступили у него как отношения объективные и только объективные, как отношения определяющие сознание и волю людей и в то же время ни прямо, ни косвенно не зависящие от их сознания и воли.  Так, наконец, было  открыто объективное социальное бытие,.  так марксизмом наконец-то была решена проблема, над которой бились целые поколения  мыслителей.

Раскрывая значение этого, а также и других открытий К.Маркса,  В.И. Ленин писал: “История философии и история социальной науки показывают с полной ясностью, что в марксизме нет ничего похожего на “сектанстство” в смысле какого-то замкнутого, закоснелого учения, возникшего в стороне от столбовой дороги развития мировой цивилизации. Напротив, вся гениальность Маркса состоит именно в том, что он дал ответы на вопросы, которые передовая мысль человечества уже поставила. Его учение возникло как прямое и непосрдственное продолжение учения величайших представителей философии, политической экономии и социализма”.[30]

К. Маркс, исходя из материалистической традиции,  называл открытое им объективное социальное бытие  просто общественным бытием, подчеркивая тем самым его первичность  по отношению к общественному сознанию. Словосочетание «общественное сознание» имеет два несколько отличных значения. Первое —  совокупность всех вообще представлений  людей о мире, включая их знания о природе. Это общественное сознание в широком смысле. Физика, конечно, представляет собой отражение только природы, но никак не общества. Однако  сама она, безусловно,  — общественное явление. И в этом смысле физика относится к общественному сознанию в широком смысле.

Второе значение словосочетания «общественное сознание» —  представления людей исключительно лишь об общественных явлениях. Это общественное сознание в узком смысле. В последующем изложении во избежание путаницы я буду употреблять термин «общественное сознание» только в широком смысле. Для обозначения совокупности представлений людей об обществе я буду использовать термин «социарное сознание», а их  взглядов на природу — «натурарное сознание». Конечно, грань между социарным и натурарным сознание относительна, но она тем не менее существует.

Говоря о первичности общественного бытия по отношению к общественному сознанию, К. Маркс имел в виду общественное сознание в узком смысле этого слова. Объективное социальное бытие, т.е. система социально-экономических отношений, определяет взгляды и представления людей об обществе, их волю и их действия, а тем самым и все прочие общественные отношения. Эти последние, возникнув, тоже существовали вне сознания и в этом смысле их система токже  представляли собой социальное бытие, но тольлко иного рода, чем бытие социально-экономических отнощений. Социально-экономические существовали не только  вне сознания, но и независимо от сознания. Они были объективными и только объективными. Прочие же общественные отношения, существуя вне сознания, в то же время зависели от него. Эти отношения создавались людьми, которые в своей деятельности руководствовались сознанием и волей. Эти отношения были производными от воли людей, т.е. волевыми. Волевые общественные отношения вместе с их узлами, которые именуются институтами, учреждениями и т.п., образовывали не объективное, как  система социально-экономических отношений, а субъективно-объективное бытие.

Таким образом,  в обществе (в отличие от природы)  существует два качественно отличных вида бытия. Первый вид — существующее вне и независимо от сознания и воли, т.е. объективно существующее. Таким бытием яввляются т олько социально-экономические отношения. Именно этот вид реальности имел в виду К. Маркс, говоря об общественном бытии. Второй вид — существующее вне сознания и воли людей, но зависящее от сознания и воли. Эти два вида социальной реальности я уже обозначил соотвественно объективным социальным  бытием и субъективно-объективным социвальным бытием.

Как уже указывалось, К. Маркс  пользовался только термином  “общественное бвтие”, причем применительно лишь к объективному социальному бытию. Особого термина для обозначения  субъективно-объективного социального бытия у него не было. Но  не различия эти два вида социальной реальности терминологически, он различал их по существу.  Когда он рассматривали исключительно лишь отношения между объективным социальным бытием и социарным сознания, то использовал термины «общественное бытие» и «общественное сознание». Он здесь просто подчеркивали, что общественное бытие первично по отношению к общественному сознанию, представляет собой объективный источник общественных идей. 

Когда же речь у него заходила об отношении объективной социальной реальности к социарному сознанию и субъективно-объективной  социальной реальносмти, вместе взятым, то становилось ясным, что термин «общественное бытие» здесь не работает. Ведь субъективно-объективная социальная реальность представляла собой не что иное, как особый вид  бытия. Отношение объективной социальной реальности и субъективно-объективной социальной реальности было отношением двух видов общественной реальности,  первый из которых  был фундаментом, основой   другого.

Поэтому неизбежным было появление еще двух новых понятий — базиса и надстройки. По отношению к социарному сознанию и субъективно-объективному социальному бытию, вместе взятым, объективное социальное бытие выступала как их базис, а тем самым и как фундамент всего общества в целом, они же вместе взятые — как надстройка над этим базисом.

Все эти открытия вместе взятые означали не что иное, как такой разрыв того порочного круга, в коем вращались все домарксистские материалисты и вообще все мыслители, пытавшиеся найти материальные факторы истории, который вел не к социоисторическому идеализму, а к социоисторическому материализму.

Напомню, что у домарксистских материалистов получалось, что общественная среда (т.е. социальная реальность) определяла общественное мнение (т.е. социарное сознание), а последняя в свою очередь определяла общественную среду. К. Маркс  в том, что  мыслители прошлых лет называли общественной средой, выделил два качественно отличных компонента. Один из них — система социально-экономических отношений, которая  не зависит от  социарного сознания и определяет его. Другой компонент — система волевых отношений (субъективно-объективное социальное бытие), которая зависит от  социарного сознания, определяется им.  И в результате всё стало на свое место. 

Как только был открыт объективный источник общественных идей (социарного сознания) — объективное социальное бытие, материализм был достроен до верху, до конца. Он стал теперь материализмом во взглядах не только на природу, но и на общество. Материализм Маркса  есть материалистическое понимание не только природы, но и общества, а тем самым и истории. Уже этим он качественно отличается от всех остальных видов материализма.

Словосочетание  «материалистическое понимание истории» в  литературе иногда применяется для  обозначения не только марксистской теории исторического процесса, но и различного рода концепций, в которых решающая роль отводится не сознанию, а тем или иным  материальным, чаще всего природным, факторам (биологическим, географическим, экологическим и т.п.).[31]  «В частности, — писал уже известный нам  Б. Рассел, —  философским материализмом не предполагается, что экономические причины  являются основными в политике. Взгляды Бокля, например, согласно которым климат — один из решающих факторов, равно совместимы с материализмом. Это относится и к взглядам Фрейда, который во всем обнаруживает секс. Существует бесчисленное множество способов рассмотрения истории, которые являются материалистическими в философском смысле слова, не будучи при этом экономическими и не подпадая под формулу Маркса». [32]ПРОВ

«Нельзя забывать, — вторит ему, например,  российский историк Ефим Борисович Черняк, — и того, что исторический материализм лишь одна из разновидностей материалистического истолкования истории, выводы из которых порой прямо противоположны марксистскому видению процесса развития общества в новое и новейшее время. Отвергая марксизм, многие историки, не только отечественные, но и зарубежные, сознательно или неосознанно, даже считая себя сторонниками иных философско-исторических идей, на практике придерживаются материалистического понимания истории».[33]

В действительности  точка зрения и Б. Рассела, и Е.Б. Черняка глубоко ошибочна.  Подлинное материалистическое понимание истории немыслимо без признания существования объективного  социального бытия, которое могут образовывать лишь  социально-экономические, производственные отношения.  Поэтому единственным понимание истории, заслушивающем название материалистического, является марксистская  её теория.   Исторический  материализм, который может быть только марксистским и никаким другим,  является одновременно теорий и общества и его истории, совмещает  в себе социальную философию и философию истории (историософию).

 

2. Всемирная история как естественно-исторический процесс развития и смены общественно-экономических формации и движущие его силы

Создание  материалистического понимания истории означало одновременно открытие и объективного источника общественных идей (объективного социальногоытия), и основы, базиса общества,  и движущих сил истории.

Так как согласно материалистическому пониманию истории фундаментом, бази­сом любого конкретного общества, т.е. социоисторического организма, яв­ляется определенная система социально-экономических (производственных) от­ношений, то естественным было положить в основу класси­фикации социоисторических организмов господствующие в них обще­ст­венно-экономические уклады или, что в данном отношении то же самое, спо­собы производства. Социоисторические организмы, в которых господ­ствует один и тот же общественно-экономический уклад, относятся к одному и тому же типу. Социоисторические организмы, в которых доминируют раз­личные способы производства, относятся к разным типам.

Типы социоисторических организмов, выделенные по такому признаку, получили название общественно-экономических форма­ций. Последних существует столько, сколько существует основных способов производства. Общественно-экономические формации не просто типы общества. Они суть такие типы общества, которые одновременно представляют собой стадии развития человеческого общества. Всемирная история с такой точки зрения есть прежде всего процесс развития и смена общественно-экономических формаций, в основе которого лежит процесс развития материального производства.

К тому времени, когда возник марксизм, науке были достаточно хорошо известны три таких способа производства: рабовладельческий, феодальный и капиталистический.  К ним К. Маркс добавил существовавший, по его мнению, на Древнем Востоке, особый способ производства, который он назвал азиатским. Исходя из тех материалов, которые легли в основу представления о дикости  как первой стадии развития человеческого общества, а также трудов этнографов XIX в,, прежде всего работы американского исследователя Льюиса Генри Моргана (1818–1881) “Древнее общество” (1877),  К. Маркс прищел к выводу о существовании в прошлом человечества первобытно-коммунистического (первобытно-общинного) способа производства.  Таким образом,  схема всемирной истории, созданная К. Марксом, включала в себя пять общественно-экономических существовавших и существующих формаций: первобытно-общинную, “азиатскую”, античную (рабовладельческую), феодальную и капиталистическую. По мысли К.Маркса на смену капиталистической  общественно-экономической формации в будущем должна была прийти коммунистическая. Но это была уже области уже не истории, а социальной прогностики, футурологии и политики.

В основе развития и  смены общественно-экономических формаций лежало развития и смены основных способов производства. Развитие производства представляет собой единство эволюции производительных сил и производственных отношений. Ведущим в этом единстве является развитие производительных сил. Прогресс производительных сил лежит в основе развития  социально-экономических отношений и смены их типов, а тем самым смены способов производства и соответственно общественно-экономических формаций.

Но сам этот прогресс производительных  происходит в результате воздействия производственных отношений. На всех стадиях развития человеческого общества всегда существовал один и тот же и в то же время разные источники развития производительных сил. Один источник, ибо при всех способах производства стимулом развития производительных сил были социально-экономические отношения, и разные источники, ибо разным способам производства были присущи качественно отличные  системы социально-экономических отношений. На всех этапах развития человеческой экономики единственными стимулами развития производительных сил были производственные отношения, но так как эти отношения на разных этапах были разными, то соответственно и стимулы развития производительных сил были неодинаковыми.

Но те или иные определенные производственные отношения обуславливали развитие производительных сил лишь до поры, до времени. По достижении  производительными силами определенного уровня  производственные отношения того или иного  типа переставали стимулировать развитие производительных сил. Наступал застой или даже деградация производительных сил. В результате возникала необходимость в появлении производственных отношениях нового, более высокого типа, которые обеспечили бы дальнейший прогресс производительных сил. 

Таким образом, источник развития общественного производства заключен в самом производстве. Общественное производство есть саморазвивающаяся система. Эваолюционируя по своим собственным объективным законам, общественное производство определяет развитие общества. В результате история человечества представляет собой, как выражался К. Маркс, естественно-исторический процесс, происходящий по законам, независяшим от сознания и воли людей. Так К.Марксом была первая в истории философско-исторической мысли была создана такая унитарно–стадиальная концепция мировой истории, которая не только  выделяет  стадий поступательного развития общества, но и раскрывает силы, определяюшие переход от  от  одной такой стсдии к другой более высокой.

Положение о том, что история есть объективный процесс, идущий о по объективным законам,  не только исключает, а, наборот, предполагает огромной роль и сознания, и воли людей в этом развитии. Наличие объективной предопределенности хода истории не исключает человеческой свободы. Все дело в том, что эта предопределенность носит не абсолютный, а относительный характер. Марксистский материализм включает в себя детерминизм. Но этот детерминизм в отличие от того, которого придерживались старые материалисты был не абсолютным («лапласовским»), а вероятностным, относительным, диалектическим.[34]

Марксисты, как и Г. Гегель, придерживаются диалектики. Поэтому для них предопределенность не только не исключает, но наоборот, предполагает неопределенность. Необходимость, т.е. то, что не может не быть, способна проявляться только в случайностях, т.е. в том, что может быть, а может и не быть. Единство необходимого и случайного, предопределенного и неопределенного находит свое проявление в вероятности. Действительность всегда таит в себе не одну, а несколько возможностей, из которых может реализоваться лишь одна. Превращение одних возможностей в действительность более вероятно, других — менее вероятно, причем степень вероятности реализации той или иной возможности может со временем меняться.

В ходе исторического развития важнейшим условием возрастания или уменьшения вероятности реализации той или иной возможности  и, наконец, ее реализация является деятельность людей. Поэтому предопределенная в главном и основном история в деталях и частностях  никогда не предопределена. В этом смысле люди свободны, но эта их свобода всегда ограничена определенными объективными рамками, которые не одинаковы в разные эпохи.

Как в решении вопроса о случайности и необходимости, так и в решении проблемы  свободы и необходимости в истории исторический материализм  близок к  Г. Гегелю с тем лишь различием, что заменяет требования саморазвивающегося абсолютного духа объективными потребностями развития общественного производства, которые одновременно являются объективными потребностями общества и тем самым  живущих в нём людей.  


[1]  Гольбах П. Система природы // Избр. произв. в 2-х .т. Т. 1. М., 1963. С. 260

[2]  Паскаль Б. Мысли. СПб., 1995. С. 81.

[3]  Гольбах П. Указ. раб. С. 663–664.

[4]  Дидро Д. Последовательное опровержение книги  Гельвеция «О человеке // Соч. в 2-х т. Т. 2.. М., 1991. С. 498

[5]  Соколов Н.С. Он // Кубок. Баллады, сказания, легенды. М., 1970. С. 183–184

[6] Гегель. Система наук. Часть первая. Феноменология духа // Соч. Т. 3. М., 1959. С. 6.

[7]  Гегель Г.В.Ф.  Письмо Нитхаммеру. Нюрнберг, 12 июля 1816 г. // Работы разных лет. Т. 2. М., 1971. С. 357–358. Упомянутый в письме Иоганн Генрих Фосс (1751–1826) — немецкий поэт, переводчик античных авторов, профессор Йенского, затем Гейдельбергского  универсистетов.

[8]  См.: Гегель. Философия истории // Соч. Т. 8. М.- Л., 1935. С. 29–30

[9]  Там же. С. 29–30.

[10]  Там же. С. 27

[11]  Там же. С. 30

[12] Там же. С. 17, 38 и др.

[13] Там же. С. 82.

[14] Там же. С. 248.

[15] Там же. С. 250.

[16] Там же. С. 246.

[17] Цит.: Плеханов Г.В. Материалистическое понимание истории // Избр. философ. произв. в 5-ти т. Т. 3. С. 651.

[18] Минье [Ф.] История Французской революции с 1789 до 1814 г. СПб., 1906. С. 3–4.

[19] Там же. С. 4–5.

[20]  Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М., 1962. С. 194.

[21]  Рикардо Д. Указ. раб. С. 30.

[22]  Там же. С.332.

[23] Шмелев Н.П. Либо сила, либо рубль // Знамя. 1989. № 1. С. 129–130.

[24] Петраков Н.Я. Русская рулетка. М., 1998. С. 7–9,  36 и др.

[25] См.: Kelley D.R. De Origine Feodorm // Speculum. 1964.Vol. 39. № 2.

[26]  Годскин Т. Защита труда против притязаний капитала // Сочинения. М., 1938. С. 5.

[27]  Годскин Т. Популярная политическая экономия // Сочинения. С. 59.

[28] Джонс Р. Политическая экономия народов // Экономические сочинения. Л., 1937. С. 320–321.

[29]  Джонс Р. Вводная лекция по политической экономии // Экономические сочинения. С. 221.

[30] Ленин В.И.  Три источника и три составные части марксизма // Полн. собр. соч. Т. 23. С. 40.

[31] См., например: Бернгейм Э. Введение в историческую науку. СПб., 1908. С.10–11; Kohl P.L. Materialist Approaches in Prehistory // ARA. Vol. 10. Palo Alto, 1981.

[32] Рассел Б. Практика и теория большевизма. М., 1991. С. 68.

[33] Черняк Е.Б. Цивилиография. Наука о цивилизации. М., 1996. С. 5.

[34] Подробнее см.: Семенов Ю.И. Детерминизм абсолютный (лапласовский) и детерминизм диалектический // Философские вопросы современной физики. М., 1969.

Если вы заметили в тексте ошибку, выделите её и нажмите Ctrl+Enter.

© 2001-2016 Московский физико-технический институт
(государственный университет)

Техподдержка сайта

МФТИ в социальных сетях

soc-vk soc-fb soc-tw soc-li soc-li
Яндекс.Метрика