Адрес e-mail:

8. Место «Октября 1917» в истории России: революция или бунт?

Внешний мир воспринимает «Октябрь 1917» как образец победившей социалистической революции, вошедшей в историю под наименованием Великая Октябрьская Социалистическая Революция (ВОСР). Эта революция имела последователей в аграрных странах (Китай, Вьетнам, Латинская Америка) и значительную пролетарскую поддержку в Европе. Страхи правящих кругов Запада перед ростом левых настроений стимулировали построение в Европе социальных государств «всеобщего благосостояния». Революционные события в России, безусловно, имели всемирно-историческое значение в XX веке. И для большевиков, и для их оппонентов на Западе, и для сочувствующих левым социальных слоев Запада и Востока Советская Россия была страной, где доминировали идеи социальной справедливости, отождествляемые с победившим социализмом. В контексте внутренней истории все видится принципиально по-другому.
Контекст внутренней истории России XVIII–XX вв.
«Базовая» подсистема
Этот контекст у разных авторов может выглядеть по-разному. В нашем случае в его качестве выступает структура власти и общества, описанная в (Липкин 2012а). Там утверждается, что, в отличие от западных стран с их «договорными» институтами, Россия, как и Китай и многие неевропейские (незападные) государства, характеризуются «приказными» («вертикальными»), «самодержавными» институтами, в которых правами обладает только одна («верхняя») сторона. Эти последние описываются структурой, состоящей из двух подсистем: 1) «базовой», состоящей из «правителя» и «народной массы» и 2) «сопутствующей», состоящей из того же «правителя» и основной части образованного слоя («помощников и посредников» на Схеме.

Схема. Модель «приказного» типа государства
В слое культуры в первой подсистеме культивируется государственная идеология (и народная культура), а во второй – высокая культура, которая производится в (и для) образованной части общества. «Народные массы» характеризуются тем, что, в отличие от «народа–нации», передают (делегируют) «правителю» право (и ответственность!) принятия внешних макрорешений и разрешения возникающих внутри страны споров. Это, собственно, и создает функциональную позицию «правителя», поэтому именно это делегирование служит опорой данной структуры, т. е. «приказная» («самодержавная») система формируется не «сверху» – со стороны «правителя», а «снизу» – со стороны «народных масс». И пока такое отношение «масс» и «правителя» доминирует, структура будет воспроизводиться,
К «помощникам и посредникам» мы относим, во-первых, «служащих» – составляющее скелет государственной машины чиновничество, «офицеров–начальников» (в армии и производственно–торговой сфере), представителей сферы образования, медицины, науки и культуры, сюда же входят и творцы «высокой культуры», которая культивируется в этой подсистеме. Вообще говоря, образование, включая высшее, особенно, когда оно становится массовым, не является непреодолимой преградой для вхождения в «народную массу», возможна принадлежность индивида одновременно двум подсистемам.
Один из важнейших процессов в «базовой подсистеме», носящий циклический характер, определяется происходящими время от времени «победными бунтами» «народных масс», ибо у масс нет других эффективных форм воздействия на «правителя» (форма прошений и жалоб является недостаточно эффективной). Поэтому, когда в массах накапливается недовольство, оно выливается в «бунт», который иногда бывает успешным, т. е. приводит к смене правящего слоя. При этом ненависть масс направлена, в первую очередь, на «начальство» из «служащих», но может распространиться и на личность «правителя». В случае победы бунт сметает вторую подсистему, но затем воссоздается та же структура (но с другими людьми и, возможно, другой высокой культурой). Именно восстановление старой структуры отличает бунт («бессмысленный и беспощадный») от революции, которая подразумевает изменение структуры. То, что в результате бунта и в Китае, и в России (очень интересна в этом отношении «История Пугачевского бунта» А. С. Пушкина), и в других подобных системах эта структура воссоздается, является веским аргументом в пользу нашей гипотезы, утверждающей, что основой данной системы является «народная масса». Именно она создает место «правителя» (кто его займет – дело случая и внутриполитической борьбы), а не наоборот. При этом народный бунт надо отличать от «дворцового переворота», связанного с двором правителя и приводящего лишь к смене лица правителя.
По-видимому, формирование «приказной» системы с исторической точки зрения проще, чем формирование «договорной». Такие системы возникают уже в древности. Почвой для них является необходимость мобилизации большого ресурса, например, для поддержания сложной оросительной системы, длинного сухопутного торгового пути или войн с сильными соседями (случай России).
Россия (со времен Московской Руси), как и Китай, принадлежит к «приказному» типу государств по организации власти (при этом несущественно, откуда была заимствована эта система – из Орды или Византии, поскольку обе принадлежали «приказному» типу). «В русских городах не возник бюргерский городской патрициат. Этим обстоятельством и княжеским характером города на Руси обусловлено то, что здесь не сложились ни специфическое «городское» право, ни собственно городские вольности. Вольности Новгорода и Пскова были правами не городов, а земель и боярства. По этим же причинам русские города фактически не знали и гильдейско–цеховой организации» (Юрганов 1998: 236). То же можно сказать и о вассально–сеньориальных отношениях: «Русь не знала боярских замков; частоколы боярских усадеб защищали от воровства и разбоя, а не от неприятеля. Бояре обороняли не свои села, а все княжество в целом, съезжаясь в княжеский град» (Там же: 236). Т. е. Россия не имела «договорных» институтов, аналогичных западному городскому самоуправлению и вассалитету.  
В качестве идеологии здесь первоначально выступало православие, которое в XIX в. модифицировалось в отвечавшую «базовой» подсистеме идеологию народничества на базе триады «православие – самодержавие – народность». Различные варианты «народничества» отвечают разным акцентам в этой триаде. Консерваторы, к которым относился министр образования граф Уваров, которому приписывается авторство формулы этой триады (на самом деле она, по-видимому, является наследницей «державной» военной формулы петровских времен «За Бога, Царя и Отечество»), на первое место ставили «самодержавие». Противостоящие консерваторам революционеры, к которым относились большевики, меньшевики и эсеры, на первое место ставили «народность» в лице так называемого «простого народа», заменяя православие социалистической идеологией (большевики – марксизмом–ленинизмом). Славянофилы на первое место ставили «православие». «Было народничество консервативное и революционное, материалистическое и религиозное, – писал Н. А. Бердяев. – Народниками были славянофилы и Герцен, Достоевский и революционеры 70-х годов. И всегда в основании лежала вера в народ как хранителя правды... Основной русской темой будет не творчество совершенной культуры, а творчество лучшей жизни». Поэтому в рамках народничества развивался не столько идеал личности, сколько идеал «народа» в виде «идеализации или допетровской России, или Запада, или грядущей революции» (Бердяев 1990: 131). Для всех этих течений характерно представление о «народе» как о «них» (а не о «нас», как во Франции). Все эти варианты народничества, включая, как показал опыт, и революционное, не противоречили «приказному» типу российского государства, содержащемуся во втором члене триады.
Специфика России,
«короткие циклы» в «сопутствующей» подсистеме
Специфика России среди государств, принадлежащих приказному типу, связана с тем, что она, раньше других столкнувшись с быстро развивающейся Европой Нового времени, вступила на путь вынужденной военно–технической модернизации «сверху» и при этом необходимые для этого система высшего образования и связанная с ней «высокая культура» для «сопутствующей» подсистемы были вместе с технологиями импортированы из Западной Европы. В результате в России благодаря Петру I и Екатерине II в качестве «высокой культуры» стал развиваться европейской вариант, «антиприказной» в своей основе культуры. Это привело к противоречию между государственными «приказными» институтами и «высокой культурой», к «кентавровости» России (которой нет в Китае, где конфуцианская «высокая культура» хорошо согласуется с «приказными» институтами). Этот конфликт привел к формированию «коротких» циклов российской истории, происходящих между катаклизмами «победных бунтов» (задающих «длинные» циклы). Носителями этих свободолюбивых настроений были последовательно «офицеры 1812 г.» в начале XIX в., студенты и профессора университетов во второй половине XIX – начале XX вв., научно-техническая интеллигенция, вовлеченная в атомный и ракетный проекты во второй половинеXX в.
«Короткие циклы», как нам представляется, обусловлены процессами внутри «сопутствующей» подсистемы и взаимодействием с Западом. Они состоят из следующих четырех тактов:
«поражение от Запада» à
à (1) либеральные «реформы сверху» под лозунгом «Россия – это Европа», сопровождающиеся вынужденной (для «правителя») либерализацией («либерализацией сверху») à
à (2) некоторый успех в «догонянии» и соответствующая победа, сопровождающаяся озабоченностью «правителя» по поводу возросшей в ходе «либерализации сверху» свободы à
à (3)  антилиберальные контрреформы под лозунгом «Россия – это не Европа» («авторитарный откат» – по Н. С. Розову) со стороны «правителя» при поддержке «народных масс» и консервативной части «служащих» à
à (4)  подгнивание и отставание («стагнация») и очередное «поражение от Запада».
Эта последовательность воспроизводится достаточно строго. Напомню, что эти циклы идут внутри периодов между «победными бунтами». Так порожденная екатерининско–александровской фазой «либерализации сверху» плеяда блестящих офицеров с особым отношением к чести, прославивших себя и Россию в Отечественной войне 1812 г., была воспитана на европейской литературе.
«Вообще, трудно назвать время, когда книга играла бы такую роль, как в конце XVIII – начале XIX века, – пишет Ю. М. Лотман. – Ворвавшись в жизнь ребенка в 1780-х годах, книга стала к началу следующего столетия обязательным спутником детства… прежде всего, романы: ведь дети читали то, что читали женщины. Женская библиотека, женский книжный шкаф формировали круг чтения и вкус ребенка, в который входили рыцарские романы, “Дон-Кихот”, “Робинзон Крузо”, “Плутарх для детей”… Пережив “первую волну” литературных впечатлений, почувствовав себя средневековым рыцарем, который борется со злодеями,… ребенок окунается в мир исторической героики. Самым обаятельным в глазах детей и подростков становится образ римского республиканца… У Никиты Муравьева и его сверстников было особое детство – детство, которое создает людей, уже заранее подготовленных не для карьеры, не для службы, а для подвигов. Людей, которые знают, что самое худшее в жизни – это потерять честь. Совершить недостойный поступок – хуже смерти… Люди живут для того, чтобы их имена записали в историю, а не для того, чтобы выпросить у царя лишнюю сотню душ» (Лотман 1994: 62–64). Очень важное место в формировании этого нового поколения благородных дворян играли женщины (в лице воспитывавших их матерей и требующих отвечать высоким идеалам подруг), которые были воспитаны на той же литературе еще раньше, «тип русской образованной женщины, особенно в столицах, стал складываться уже в 30-х годах XVIII века» (Там же: 88).
Вполне закономерным результатом роста этого вскормленного европейской литературой героического и свободолюбивого «римского» духа стали рождение великой русской литературы и восстание декабристов, за разгромом которого последовали реакционные реформы Николая I, загнивание системы и поражение в Крымской войне (конец цикла). Следствием этого поражения стали многообещающие реформы Александра II. Но параллельно с ними росли революционные левые настроения в студенчестве, породившие первых террористов, жертвой которых и стал «царь–реформатор». Далее следуют контрреформы Александра III и поражение в русско-японской войне 1905 г. (конец следующего цикла). Затем начинается еще один цикл в виде непоследовательных реформ Николая II.
Место «Октября 1917» в контексте внутренней истории России
Посредством описанной выше оптики в событиях 1917 г. можно увидеть несколько потоков. Во-первых, поток народного бунта в «базовой» подсистеме (широкие массы взбунтовались против начальства), сметающий старый режим, во-вторых, либеральный поток протеста против «приказной» монархической системы в «сопутствующей» подсистеме, подготовивший Февральскую революцию, в-третьих, поток противоборства претендентов на освободившиеся властные позиции, вылившийся в Гражданскую войну.
Либеральный (второй) поток был связан с ростом городов и интеллигенции, разнородной, но объективно оппозиционной царизму в своей массе (в силу своего европейского по сути образования). Явная неэффективность власти Николая II, поражения на фронтах Первой мировой войны привели к потере поддержки царской власти со стороны широкого слоя «служащих» и со стороны городских слоев. Это вылилось в Февральскую революцию 1917 г., которая была с воодушевлением встречена разнообразными кругами как интеллигенции (включая большую часть офицерства), так и городского населения, воспринявших ее как буржуазно-демократическую.
Поток народного бунта рос на основе недовольства крестьянства. Аграрный кризис, обострившийся в силу ряда причин, и демографические изменения приводили к нехватке пахотной земли в европейской части России, где находилась основная масса населения. При этом увеличивалась доля молодежи в крестьянской массе, что делало последнюю менее стабильной и склонной к радикализации настроений, направленных, в первую очередь, на захват помещичьей земли. Это ярко проявилось в волнениях 1905 г., сопровождавшихся поджогом дворянских усадеб. В 1917 г. начался бунт солдатско-крестьянской народной массы («человека с ружьем»). Роль «запала» сыграли волнения в столице среди масс городских обывателей и рабочих, вызванные перебоями в снабжении продуктами, а также солдат Петроградского гарнизона, опасавшихся отправки на фронт. Этот бунт смел старую структуру властных позиций, отвечающих самодержавной системе, включая самодержца, сделав соответствующие позиции вакантными.
Я утверждаю, что базовый процесс, задающий структуру властных позиций, идет «снизу». Тот, кто сможет занять позицию правителя–самодержца и удержаться на ней, становится объектом почитания для «народной массы». Причем, повторюсь, стабильность самодержавной системы (конфигурации) правления обусловлена не управляющей прослойкой (в советское время – коммунистической партноменклатурой), а народной массой. Это подтверждает история Китая и других крестьянских стран победившего социализма. Везде, где в основе новой властной конфигурации лежит крестьянское восстание (бунт, который надо сравнивать с пугачевским), это восстание ведет не к представительной демократии (для этого нет социальной базы), а к новой версии самодержавной системы. Путь к ней лежит через фазу прямой демократии, которую в России предлагали анархисты, с одной стороны, и Советы – с другой.
Этот процесс сопровождался политической борьбой (схваткой) «красных» и «белых» за властные позиции, что составило суть третьего потока, вылившегося в Гражданскую войну, которую выиграли «красные» (многочисленные «зеленые», выступавшие под анархистскими лозунгами, были естественным, но лишь сопутствующим элементом бунта).
Внутри лагеря «красных» шла своя сложная политическая борьба за лидерство и власть (у белых – тоже, но они проиграли, и потому борьба в их стане оказалась менее значима): во-первых, за то, кто займет место «правителя-самодержца», а во-вторых – места в управляющей прослойке. Ленин выиграл эту борьбу на первом этапе – этапе Гражданской войны. Народные массы признали в качестве правителей Ленина и большевиков – представителей наиболее радикальной линии революционной интеллигенции. Ленин занял место народно признанного царя. После его ухода начался второй этап внутриполитической борьбы в стане большевиков, на этом этапе победил Сталин. При нем окончательно сформировался советский вариант самодержавной конфигурации правления с генсеком–самодержцем во главе и формируемой им на основе компартии управляющей прослойкой и новая государственная идеология – марксизм-ленинизм.  
В рамках предложенного контекста отечественной истории возникает довольно естественное сопоставление фигур Сталина и Петра I как гомологичных (занимающих аналогичное место) фигур, выводящих страну после восстановления «самодержавной» системы в «мировые державы» путем жестких (даже жестоких) революционных «реформ сверху».
Но можно ли все сводить к военно-политическому могуществу? По этому параметру сюда попадают Чингисхан, Тамерлан и Гитлер – «бичи Божии», их слава – слава убийц (людей и культур). Петр в эту компанию явно не попадает (людей он тоже не очень жалел, но число обычно приписываемых ему жертв при строительстве Санкт-Петербурга, похоже, завышено в десятки раз; см. (Резников 2012: параграф 4.10), он начал процесс построения нового «служилого слоя» с новой – европейской – высокой светской индивидуализированной (адресованной индивиду, а не коллективу) культурой, которая через полтора столетия превратилась в одну из ведущих европейских культур. Славянофилы обвиняли Петра в том, что он увел страну с «правильного» пути, основанного на народной культуре и православии, но не в том, что он «огнем и мечом» искоренил высокую культуру и ее носителей. Сталин же сделал именно это и вернул все слои общества в доиндивидуализированное коллективное состояние, уничтожив миллионы. Здесь напрашивается сопоставление Сталина с Гитлером. Вообще процессы деиндивидуализации и уничтожения высокой культуры в СССР и фашистской Германии в 1930-х годов были очень похожи (это ярко продемонстрировала и выставка «Москва–Берлин 1900–1950», прошедшая в сер. 1990-х годов в Пушкинском музее).
А В послевоенное время, когда проявились «короткие циклы», вновь последовало возрождение высокойих индивидуализированнойых культуры. Атомный и ракетный проекты создали относительно свободомыслящий слой научно-технической интеллигенции, ставших опорой хрущевской «оттепели» конца 1950-х – 1960-х годов. Именно представители этих слоев, а также их собратья из других сфер, к которым примыкала значительная часть учителей и врачей, «зачитывались поэтами новой волны, пели под гитару песни Окуджавы, Визбора, Галича, позже – Высоцкого» (Визгин 2002: 472, 424). Они составляли читательскую аудиторию миллионных тиражей толстых журналов и серьезных книг, заполняли театры, выставки и концертные залы, внимали лекциям передовых ученых–гуманитариев, т.е. были одними из основных потребителей «высокой культуры» в форме серьезной литературы («самая читающая публика мира»), искусства, кино, театра, гуманитарной мысли (подр. см. Липкин 2012б).
В период «Оттепели» начались процессы «этической индивидуализации» (Липкин 2012а: 41) (свой вклад внес сюда и духовный опыт Великой Отечественной войны). Эти процессы проявлялись многообразно: это и переход от «коммуналок» к отдельным квартирам, от большой семьи с дедушками и бабушками – к малой семье только из родителей и детей, от жизни двором – к незнанию кто твой сосед по площадке, от «производственной тематики» – к лирической теме в искусстве. Хрущевская «оттепель» – типично возрожденческое явление: к стволу доиндивидуальной советской социалистической цивилизации 1930-х – начала 1950-х годов делалась интенсивная прививка личностной отечественной классической культуры XIX – начала XX вв. Годом прорыва можно назвать 1956 г., знаменательный не только благодаря XX съезду КПСС, где был разоблачен «культ личности» Сталина. Этот год был отмечен множеством явлений в культуре, означавших конец безраздельного господства «соцреализма», на смену которому шла, тесня его, тематика личностная. В этот год произошла реабилитация–издание прозы Ф. М. Достоевского, появился роман В. Дудинцева «Не хлебом единым», поэзия Е. Евтушенко и др., созданы журналы «Молодая гвардия», «Москва», «Дон». Это был год выхода таких кинофильмов как «Сорок первый» Г. Чухрая, «Дело Румянцева» И. Хейфица, «Весна на Заречной улице» М. Хуциева и Ф. Миронера, годом возобновления «Кремлевских курантов» на сцене МХАТа, годом, когда Г. Товстоногов возглавил Ленинградский БДТ, а О. Ефремов уже вел репетиции «Вечно живых» В. Розова и «Матросской тишины» А. Галича в Студии молодых актеров (будущем «Современнике») (см. Чупрынин 1989–1990). Кумирами становились полузапрещенные поэты, писатели, композиторы «досталинской» закваски (А. Ахматова, М. Цветаева, М. Булгаков, А. Платонов, Дм. Шостакович и многие другие). Параллельно возрос интерес к зарубежной литературе, поток которой, в значительной степени шел через журнал «Иностранная литература» (основан в 1955 г.) (подр. см. Липкин 2008).
Впрочем, за хрущевской «оттепелью» последовали контрреформы Брежнева, «застой» и в итоге проигрыш в «холодной войне». Новые попытки реформ (Андропов и Горбачев) оказались запоздалыми. Всех смел очередной бунт 1991 г. (именно бунт, поскольку в тех событиях доминировали массовые протестные (против власти КПСС) настроения). Его следствием вновь стал развал во многих сферах и восстановление на новой основе «вертикали власти».
*   *   *
Итак, всемирное значение «Октября 1917» в XX в. было очень велико, это действительно была Великая революция. Во внутренней же истории в качестве наиболее фундаментального основания сохранилась «приказная» («самодержавная») система, из которой Россия не вышла до сих пор. И в этом контексте «Октябрь 1917» – это очередной «победный бунт», а порожденный им очередной цикл российской «самодержавной» истории завершился лишь в 1991 г. в результате антикоммунистического «победного бунта».
Литература
Ахиезер А. С. 1997. Россия: критика исторического опыта (Социокультурная динамика России). Новосибирск: Сибирский хронограф. Т. 1. 804 с.; Т. 2. 600 с.
Бердяев Н. А. 1990. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала ХХ века. – О России и русской философской культуре: Философы русского послеоктябрьского зарубежья. М.: Наука. С. 43–271.
Вернадский В. И. 1988. Труды по истории науки в России. М.: Наука. 464 с.
Верт Н. 1992. История советского государства. 1900–1991. М.: Прогресс-Академия. 480 с.
Визгин В. П. 2002. Феномен «культа атома» в СССР (1950–1960-е гг.). История атомного проекта. Документы, воспоминания и исследования. СПб.: РХГИ. Вып. 2. С. 413–490.
Липкин А. И. 2012а. Россия между несовременными «приказными» институтами и современной демократической культурой. Мир России 21 (4): 40–62.
Липкин А. И. 2012б. Социокультурные и политические факторы в развитии российского естествознания (XVIII–XX вв.). М.: МФТИ. 130 с.
Липкин А.И. 2008. О месте шестидесятников и «оттепели» в истории России. – Социокультурный феномен шестидесятых. М.: РГГУ. С. 155–160.
Лотман Ю. М. 1994. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Искусство-СПБ. 758 с.
Нуреев Р. М. 2001. Социальные субъекты постсоветской России: история и современность. Мир России 10 (3): 3–66.
Пайпс Р. 1993. Россия при старом режиме. М.: «Независимая газета». 421 с.
Пастухов В. 2010. «Back in the USSR». Полит.ру 24.03. URL: http://polit.ru/article/2010/03/24/reformacion/ (доступ: 20.10.2017)
Резников К. Ю. 2012. Мифы и факты русской истории. От лихолетья Cмуты до империи Петра. М.: Вече. 790 с.
Розов Н. С. 2011. Колея и перевал: макросоцилогические основания стратегий России в XXI веке. М.: РОССПЭН. 736 с.
Чупрынин С. И. 1989–1990. Оттепель. Страницы русской советской литературы. В 3 томах. М.: Московский рабочий. 1438 с.
Юрганов А.Л. 1998. Категории русской средневековой культуры. М.: МИРОС. 468 с.

Если вы заметили в тексте ошибку, выделите её и нажмите Ctrl+Enter.

МФТИ в социальных сетях

soc-vk soc-ig soc-fb soc-tw soc-li soc-li soc-yt
Яндекс.Метрика