Одним из главных принципов уникальной «системы Физтеха», заложенной в основу образования в МФТИ, является тщательный отбор одаренных и склонных к творческой работе представителей молодежи. Абитуриентами Физтеха становятся самые талантливые и высокообразованные выпускники школ всей России и десятков стран мира.

Студенческая жизнь в МФТИ насыщенна и разнообразна. Студенты активно совмещают учебную деятельность с занятиями спортом, участием в культурно-массовых мероприятиях, а также их организации. Администрация института всячески поддерживает инициативу и заботится о благополучии студентов. Так, ведется непрерывная работа по расширению студенческого городка и улучшению быта студентов.

Адрес e-mail:

Руссо

(Рассел Б. История западной философии. Глава XIX)

…Он продолжает развивать взгляд, что сознание при всех обстоятельствах является непогрешимым руководством к правильному действию. "По милости Неба мы освободились наконец от этого ужасающего нагро-мождения философии. Мы можем быть людьми, не будучи учеными. Избавившись от необходимости тратить нашу жизнь на изучение морали, мы с меньшими затратами имеем более надежного руко-водителя в этом бесконечном лабиринте людских мнений", — заклю-чает он свое рассуждение. Наши естественные чувства, утверждав он, ведут нас к тому, чтобы служить общему интересу, тогда как наш разум побуждает к эгоизму. Мы поэтому должны следовать не разуму, а чувству, чтобы быть добродетельными.

Естественная религия, как называет викарий свою доктрину, не нуждается в откровении. Если бы человек слушал только то, что Бог говорит его сердцу, то в мире существовала бы только одна религия Если бы Бог являл себя только определенным людям, то это могли бы быть известно только через людские словесные показания, которые подвержены ошибкам. Естественная религия обладает тем преимуще­ством, что она открывается непосредственно каждому. ч

Существует любопытный отрывок относительно ада. Викарий не знает, подвергаются ли нечестивцы вечным мукам, и говорит несколько высокомерно, что судьба нечестивцев не особенно интересует его. Но в целом он склоняется к мысли, что страдания ада не вечны. Однако возможно, он в этом уверен, что спасение распространяется не только на членов какой-либо одной церкви.

По-видимому, именно отвержение откровения и ада было в первую очередь тем, что глубоко потрясло французское правительство и го-родской совет Женевы.

Отвержение разума в пользу сердца не было, по моему мнению, достижением. Действительно, никто не думал о таком способе отвер­жения разума до тех пор, пока разум выступал на стороне религиозной веры. Руссо и его последователи, как это считал Вольтер, разум противопоставляли религии, следовательно, долой разум! Кроме того, разум был неясен и труден: дикарь, даже когда он был сыт, не мог понять онтологического доказательства, и, однако, дикарь является хранилищем всей необходимой мудрости. Дикарь Руссо, который не был дикарем, известным антропологам, был хорошим мужем и добрым отцом; он был лишен жадности и имел религию естественной добротц. Он был удобной личностью, но если бы он мог следовать доводам доброго викария и вере в Бога, то он должен был бы быть большим философом, чем можно было ожидать от его простецкой наивности.

Кроме вымышленности характера „естественного человека" Руссо, существуют два возражения против того, чтобы обосновывать верова­ния, как объективный факт, на эмоциях сердца. Одно из них состоит в том, что нет никакого основания полагать, что такие верования будут истинными. Другое заключается в том, что возникающие в результате верования будут личными, потому что сердце говорит разные вещи разным людям. Некоторых дикарей „естественный свет" убеждает в том, что их обязанность — есть людей, и даже дикари Вольтера.

640


которых голос разума приводит к убеждению, что следует есть только иезуитов, не являются вполне удовлетворительными. Буддистам свет природы не открывает существования Бога, но вещает, что плохо есть мясо животных. Но даже если сердце говорит одно и то же всем людям, оно не в состоянии сделать очевидным существование чего-то, помимо наших собственных эмоций. Однако как бы ревностно я или все человечество ни желали чего-то, как бы это ни было необходимо для человеческого счастья, нет основания полагать, что это нечто существует. Нет закона природы, гарантирующего, что человечество должно быть счастливо. Каждый может видеть, что это истинно относительно нашей жизни здесь, на земле, но странная психическая особенность превращает наши большие страдания в этой жизни в аргумент за лучшую жизнь после смерти. Мы не пользуемся таким аргументом в какой-либо другой связи. Если бы вы купили десять дюжин яиц у человека и первая дюжина была бы вся порченая, то вы не заключили бы из этого, что оставшиеся девять дюжин обладают превосходными качествами. Однако рассуждения, что „сердце" даст утешение для наших страданий в том мире, — такого же типа.

Со своей стороны, я предпочитаю онтологическое доказательство, космологическое доказательство и остальной старый запас аргументов той сентиментальной нелогичности, которая берет начало от Руссо. Старые доказательства были по крайней мере честными; если они правильные, то они доказывали свою точку зрения, если они не­правильные, то для любой критики доступно доказать это. Но новая теология сердца отказывается от доказательства; она не может быть от­вергнута, потому что она не претендует на доказательство своей точки зрения. В конечном счете единственным основанием для ее принятия оказывается то, что она позволяет нам предаваться приятным грезам. Это не заслуживающая уважения причина, и, если бы я выбирал между Фомой Аквинским и Руссо, я выбрал бы Фому Аквинского.

Политическая теория Руссо изложена в его „Общественном дого-воре", опубликованном в 1762 году. Эта книга очень отличается по своему характеру от большинства его произведений. Она содержит мало сентиментальности и гораздо больше логических рассуждений. ( Его учение,  хотя оно на словах  превозносило демократию,   имело тенденцию к оправданию тоталитарного государства. Но Женева и античность объединились, чтобы заставить его предпочитать город-го­сударство  большим  империям,  таким  как  Франция  и  Англия.  На титульной странице он  называет себя гражданином  Женевы,  а  во введении говорит:  „Как бы ни было слабо влияние, которое может оказать  мой  голос  на  общественные дела,  для  меня,   рожденного гражданином  свободного  государства   и   члена   суверенного  народа, Достаточно самого права голоса, уже возлагающего на меня обязанности вникать в эти дела". Имеются часто повторяющиеся восторженные ссылки на Спарту, как она изображена в „Жизни Ликурга" у Плутарха, Он говорит, что демократия — наилучший образ правления в маленьких государствах, аристократия — в средних, а монархия — в больших. Но следует это понимать так, что, по его мнению, маленькие государства предпочтительнее, в частности, потому, что они делают Демократию более практичной. Когда он говорит о демократии, то

641


понимает под этим, как понимали и греки, прямое участие каждого гражданина; представительное правительство он называет „выборной аристократией". Поскольку первое невозможно в большом государстве его восхваление демократии всегда подразумевает восхваление горо-да-государства. Эта любовь к городу-государству, по моему мнению недостаточно подчеркивается в большинстве изложений политической философии Руссо.

Хотя книга в целом гораздо менее риторична, чем большинство сочинений Руссо, первая глава начинается с фраз, насыщенных ри­торикой: „Человек рожден свободным, а между тем везде он в оковах. Иной считает себя повелителем других, а сам не перестает быть рабом в еще большей степени, чем они". Свобода есть номинальная цель мысли Руссо, но в действительности такой целью является равенство, i которое он ценит и которого он стремится добиться даже за счет ) свободы.

Его концепция общественного договора кажется на первый взгляд аналогичной концепции Локка, но вскоре она обнаруживает свою близость к концепции Гоббса. При развитии из природного состояния наступает время, когда индивидуумы не могут больше существовать в состоянии первоначальной независимости. Тогда для самосохранения становится необходимым, чтобы они объединились и сформировали общество. Но как я могу отдать свою свободу не в ущерб собственным интересам? „Проблема состоит в том, как найти такую форму ас­социации, которая защищала бы и охраняла совокупной силой личность и имущество каждого участника и в которой каждый, соединяясь со всеми, повиновался бы, однако, только самому себе и оставался бы таким же свободным, каким он был раньше". Вот основная проблема, которую разрешает общественный договор.

Договор состоит в „полном отчуждении каждого члена вместе со всеми своими правами в пользу всей общины. Так как, во-первых, раз каждый отдает всего себя целиком, то условие оказывается дина-ковым для всех; а раз условие одинаково для всех, ни у кого нет интереса делать его тягостным для других". Отчуждение должно быть без остатка: „Ибо если бы у отдельных личностей остались некоторые права, то, за отсутствием высшей власти, которая могла бы решать споры между ними и обществом, каждый, будучи в некоторых вопросах своим собственным судьей, скоро начал бы претендовать быть судьей во всех других вопросах. Таким образом, естественное состояние продолжало бы существовать и ассоциация по необходимости стала бы или тиранической, или тщетной".

Это заключает в себе полную отмену свободы и полное отрицание учения о правах человека. Правда, в последней главе эта теория несколько смягчается. Там говорится, что хотя Общественный Договор дает государству абсолютную власть над всеми его членами, тем не менее человеческие существа имеют естественные права как люди' „Суверен не может налагать на подданных никаких оков, если это бесполезно для общества; он не может даже хотеть этого". Ясно, что 'коллективной тирании противопоставляется только очень слабое препятствие.

642


Следует заметить, что „верховная власть", по Руссо, означает не монарха или правительство, но общество в его коллективной законо­дательной правоспособности.

Общественный Договор может быть изложен в следующих словах:'
Каждый из нас отдает свою мощь под верховное руководство общей
волей, и мы вместе принимаем каждого члена как нераздельную часть
целого". Этот акт ассоциации создает нравственное и коллективное
тело, которое называется „государством", когда оно пассивно, „вер­
ховной властью" (или сувереном), когда оно активно, и „силой" в
отношении к другим подобным ему телам.
                                          

Концепция "общей воли", которая формулируется в вышеприве­денных фразах „Договора", играет очень важную роль в системе Руссо. Я коротко остановлюсь на ней.

Доказывается, что верховная власть не должна давать каких-либо гарантий своим подданным, так как, поскольку она образуется из индивидуумов, которые составляют ее, она не может иметь каких-либо интересов, противоречащих им самим.

„Суверен есть всегда то, чем он должен быть, по одному тому,^ что он существует". Это учение может ввести в заблуждение читателя, который не заметил несколько специфического употребления терминов Руссо. Верховная власть не есть правительство, относительно которого допускается, что оно может быть тираническим. Верховная власть есть более или менее метафизическая сущность, не полностью воп­лощаемая в каком-либо из наблюдаемых органов государства. Ее непогрешимость, следовательно, даже если она допускается, не имеет практических последствий, которые можно предположить.

Воля верховной власти, которая всегда права, есть „всеобщая воля". Каждый гражданин, как гражданин, участвует во всеобщей воле, но он может также, в качестве индивидуума, обладать индивиду­альной волей, которая приходит в столкновение со всеобщей волей. Общественный Договор предполагает, что всякий, кто отказывается подчиниться всеобщей воле, должен быть принужден сделать это. „Это означает лишь то, что его силой заставляют быть свободным".

Эта концепция принуждения быть свободным очень метафизична. Всеобщая воля во времена Галилея определенно была антикопер-никианской. Был ли Галилей „принужден быть свободным", когда инквизиция заставляла его отречься? Является ли даже преступник „принужденным быть свободным", когда его сажают в тюрьму?

Вспомним „Корсара" Байрона:

Наш вольный дух вьет вольный свой полет Над широтою темно-синих вод.

Был бы этот человек более „свободен" в подземной тюрьме? Странно, что благородные пираты Байрона являются прямым следст­вием учения Руссо, и однако в вышеприведенной цитате Руссо забывает свой романтизм и говорит подобно софисту-полицейскому. Гегель, который многим обязан Руссо, принял его неправильное употребление , ^ова „свобода" и определил его как право подчиняться полиции или Что-то в этом роде.

                                                                                                           643


Руссо не питает такого глубокого уважения к частной собственности,  которое характерно для Локка и его учеников. „Государство по отно­шению к своим членам становится хозяином всего их имущества". Не верит он и в разделение властей, которое так проповедовали Локк и Монтескье. В этом отношении, однако, как и в некоторых других, его поздние подробные рассуждения не вполне согласуются с его ранними общими принципами. В главе I книги III он говорит, что роль верховной власти ограничивается выработкой законов и что исполнительная часть, или правительство, есть посредствующий эле­мент между подданными и верховной властью, для того чтобы обес­печить их взаимное соответствие. Он продолжает: „Если суверен пожелает управлять или если подданные откажут в повиновении, тогда вместо порядка наступит беспорядок... и государство впадет, таким образом, в деспотизм или анархию". В этом предложении, учитывая различия в терминологии, кажется, что он согласен с Мон­тескье.

Я перехожу теперь к доктрине всеобщей воли, которая, с одной стороны, важна, а с другой - - неясна. Всеобща? воля не идентична с волей большинства или даже с волей всех граждан. Кажется, что ее надо представлять как волю, принадлежащую государству как таковому. Если мы принимаем взгляд Гоббса. что гражданское общество есть личность, то мы должны предполагать, что оно наделено призна­ками личности, включая волю. Но тогда мы сталкиваемся с тем, что трудно решить, в чем же заключаются видимые проявления этой воли, и здесь Руссо оставляет нас в неведении. Нам говорят, что | всеобщая воля всегда права и всегда стремится к общественной выгоде. Но из этого не следует, что, народное обсуждение также является правильным, так как часто существует большая разница между волей всех и всеобщей волей. В этом случае как мы можем знать, что такое всеобщая воля? В той же главе имеется ответ следующего рода. „Если бы в то время, когда решение принимает достаточно сознательный народ, граждане не имели никаких сношений между собой, то из большого числа незначительных различий происходила бы всегда общая воля и решение было бы всегда правильным".

Эта концепция в представлении Руссо выглядит, по-видимому, таким образом: политическое мнение каждого человека определяется собственным интересом, но собственный интерес состоит из двух частей, одна из которых специфична для индивидуума, тогда как другая является общей для всех членов общества. Если между гражданами нет возможности осуществления взаимовыгодной сделки друг с другом, которая всегда случайна, их индивидуальные интересы, будучи раз­нонаправленными, взаимоуничтожатся и останется результирующий интерес, который будет представлять их общие интересы. Этот ре­зультирующий интерес является всеобщей волей. Может быть, кон­цепцию Руссо можно проиллюстрировать на примере земного тяго­тения. Каждая частица на Земле притягивает каждую другую частицу во Вселенной. Воздух, находящийся над нами, притягивает нас вверх, в то время как Земля, находящаяся под нами, притягивает нас вниз. Но все эти „эгоистичные" притяжения взаимоуничтожаются, поскольку они являются разнонаправленными, и то, что остается, есть результирующее притяжение, направленное к центру Земли. Это образно можно представить как действие Земли, рассматриваемое как общество и как выражение всеобщей воли.

Сказать, что всеобщая воля всегда права, — лишь сказать, что, поскольку она представляет то, что обще индивидуальным интересам различных граждан, она должна представлять огромнейшее коллек­тивное удовлетворение индивидуального интереса, возможного в обще­стве. Эта интерпретация смысла, который Руссо вкладывает в понятие „всеобщая воля", по-видимому, лучше соответствует словам Руссо, чем любая другая, которую я в состоянии придумать1.

По мнению Руссо, на практике выражению „всеобщей воли" пре­пятствует существование соподчиненных ассоциаций в государстве. Каждая из них будет иметь свои собственные общие воли, которые могут вступать в конфликт с волей общества как целым. „Можно в таком случае сказать, что голосующих уже не столько, сколько людей, а лишь столько, сколько ассоциаций". Это приводит к важному следст­вию: „Чтобы получить проявление общей воли, очень важно, следо- вательно, чтобы в государстве не было отдельных обществ и чтобы каждый гражданин решал только по своему усмотрению". В сноске Руссо подкрепляет свое мнение авторитетом Макиавелли.

Рассмотрим, к чему такая система приводила бы на практике. Государство должно было бы запретить церковь, кроме государственной церкви, политические партии, профсоюзы и все другие организации людей с близкими экономическими интересами. Результатом, оче­видно, является корпоративное или тоталитарное государство, в ко­тором отдельный гражданин беспомощен. Руссо, кажется, понимает, что может оказаться трудным запретить все ассоциации, и добавляет, хотя и с некоторым запозданием, что если должны существовать подчиненные ассоциации, то чем больше, тем лучше, для того чтобы они могли нейтрализовать одна другую.

Когда  в  последней  части  книги он переходит  к  рассмотрению правительства,  он понимает, что исполнительная власть неизбежно является ассоциацией, имеющей интерес и свою собственную всеобщую волю, которая легко может прийти в столкновение с всеобщей волей общества. Он говорит,  что в то время как правительство большого государства должно быть сильнее, чем правительство малого, суще­ствует также большая необходимость в ограничении правительства посредством верховной власти. Член правительства имеет три воли: I свою личную волю, волю правительства и всеобщую волю. Эти три' воли должны образовывать crescendo, но обычно в действительности они образуют diminuendo. „Все способствует тому, чтобы отнять и сцраведливость и разум у человека, воспитанного для того, чтобы Повелевать другими".

1  „Часто существует большое различие между волей всех и общей волей; последняя '
Имеет в виду только интересы общие, первая, составляющая лишь сумму воль отдельных
людей, — интересы частные; но отнимите от суммы этих самых воль крайности в
одну и другую сторону, взаимно друг друга уничтожающие, и остаток даст вам общую
волю".
Если вы заметили в тексте ошибку, выделите её и нажмите Ctrl+Enter.

© 2001-2016 Московский физико-технический институт
(государственный университет)

Техподдержка сайта

МФТИ в социальных сетях

soc-vk soc-fb soc-tw soc-li soc-li
Яндекс.Метрика