Одним из главных принципов уникальной «системы Физтеха», заложенной в основу образования в МФТИ, является тщательный отбор одаренных и склонных к творческой работе представителей молодежи. Абитуриентами Физтеха становятся самые талантливые и высокообразованные выпускники школ всей России и десятков стран мира.

Студенческая жизнь в МФТИ насыщенна и разнообразна. Студенты активно совмещают учебную деятельность с занятиями спортом, участием в культурно-массовых мероприятиях, а также их организации. Администрация института всячески поддерживает инициативу и заботится о благополучии студентов. Так, ведется непрерывная работа по расширению студенческого городка и улучшению быта студентов.

Адрес e-mail:

ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ

ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ (реже — неоструктурализм) — общее название ряда подходов в философии и социо-гуманитарном познании 70—80-х гг. (гл. обр. Франция, отчасти — США), связанных с критикой и преодолением структурализма, или, как иногда ут­верждается, с попыткой выполнения нерешенных задач структурализма (П. как «вторая волна» структурализма). П. нацелен на осмысление всего «не­структурного» в структуре, на выявле­ние апорий и парадоксов, возникающих при попытке объективного познания человека и об-ва с помощью языковых структур, на преодоление структура­листского аисторизма и лингвистичес­кого редукционизма, построение новых моделей смыслообразования, создание новой практики «открытого» чтения, преодолевающей герменевтические и аналитические модели истолкования, и др. Гл. представители П.— Деррида, Делёз, Бодрийар, Лиотар, К. Кастори-адис, Ж. Кристева, ряд амер. литера­туроведов, испытавших влияние Дерри­да (Миллер, Блум, де Ман и др.); к П. нередко относят Р. Барта периода «политической семиологии» и Фуко пе­риода «генеалогии власти». Подобно структурализму, П. не образует орга­низационного единства и не имеет об­щей программы, хотя определенная общность проблемного поля и подходов к проблемам между вышеназванными авторами, безусловно, существует. Мно­гие из работ, к-рые можно считать программными для П., вышли в свет еще в 60-е гг. (напр., «О грамма­ тологии»). В 70-е гг. П. сосуществовал как со структурализмом, так и с «новы ми философами», оказывая большое влияние на леворадикальную интелли­генцию, особенно студенчество. Однако только в 80-е гг., уже после смерти ведущих представителей структура­лизма, П. приобретает полную концеп­туальную самостоятельность и нек-рые независимые организационные формы (в 1983 г. при участии Деррида и Ж. Фая в Париже был организован Международный философский коллеж). Рубеж, отделяющий структурализм от П. — майско-июньские события 1968 г. Этот период характеризуется обострением чувствительности- интеллектуала — философа, ученого, художника — к социальным противоречиям. Падает престиж науки, не сумевшей ни пред­сказать, ни объяснить социальные катаклизмы, изменяется место гуманитарной культуры в об-ве (число людей с университетским дипломом растет, а их роль ослабевает). Индивидуаль­ное Я потрясено столкновением с реальностью массового революционного действия и одновременно с вездесущ­ностью анонимных механизмов власти и социального принуждения, дискреди­тирующих саму идею поиска объектив­ности. На место экзистенциалистского индивидуального субъекта и струк­туралистского субъекта как точки пере­сечения речевых практик П. ставит коллективное Я (Мы), малую группу единомышленников. Она бессильна про­тив «демонизма власти», не способна и не пытается ее захватить, но ставит целью повсеместное изобличение и опи­сание очагов власти, фиксацию ее стра­тегий. Такая позиция позволяет груп­пе сохранить человеческое, жертвуя J индивидуальным. П. возник первона­чально из осмысления известной сентенции периода майских событий: «Струк­туры не выходят на улицы». Коль скоро нечто важное, однако, свершает­ся (кто-то строит баррикады и оспари­вает существующий порядок), значит, самое главное в структуре — не структура, а то, что выводит за ее пределы._Способов показать «изнанку структу­ры» в П.— множество. Так, за рамками структуры как статической упорядочен­ности находится история, динамика; за рамками структуры как взаимосоот­несенности «бинарных оппозиций» оста­ются тексты, преодолевающие дихо­томический принцип, или же вовсе некая нерасчлененность, слитность («магма» у Касториадиса); за рамки структуры как законосообразности выходят случай, шанс, событие, свобода; за рамки структуры как логического построе­ния— аффекты, тело, жест; за рамки структуры как нейтрального, объек­тивного, познавательного— власть, от­ношения господства и подчинения и т. д. Все эти грани и аспекты «изнанки структуры» нерядоположны и неравнозначны. Среди ориентации внутри П. особенно важны две — с акцентом на текстовую реальность и с акцентом на политическую реальность. Девиз од­ной — «вне текста нет ничего» (вари­ант: «нет ничего, кроме текста» — Деррида),   другой—«все в конечном счете— политика» (Делёз}. Между этими утверждениями нет противосто­яния, но есть взаимосцепления. Более того, у этих подходов единая онто­логическая («неометафизическая») ос­нова— желание как самая гл. сила, от к-рой зависят все проявления индивидуальной и социальной жизни. Желание — это непреложная, предель­ная, нередуцируемая реальность, имен­но она в конечном счете и определяет все неструктурное в структуре: «Из­нанка структуры есть чистое бытие желания» (С. Леклер). Этот переход от программы структурализма к про­грамме П. отчетливо прослеживается в смене доминант в концепции Фуко: от  «археологии знания»  60-х гг. к «генеалогии власти» 70-х и далее— к   анализу   «человека   вожделеющего» («желающего») в работах 80-х гг. Одной из гл. задач П. становится критика западноевроп. метафизики с ее логоцентризмом, обнаружение за всеми культурными продуктами и мыслитель­ными схемами языка власти и власти языка. Логоцентризму, основанному на идее бытия как присутствия, данности, смысла,   единства,   полноты   и   проч., в П. противопоставлены идеи различия и множественности. Наиболее последо­вательно и ярко эта разновидность П. представлена у Деррида. Его первая цель — опровергнуть метафизику; но сделать это не может лишь мысль, замкнутая на самое себя, сросшаяся со знанием, рациональностью, опираю­щаяся на науку и философию в их взаимном обосновании. Для того чтобы «перехитрить» метафизику, приходится нарушать междисциплинарные перего­родки  и   политические  запреты,   выходя на уровень тела, действия, события, языка в его особом повороте, позво­ляющем увидеть за  антитезой речи  и письма (или иначе — сущности и яв­ления, света и тьмы, наличия и отсут­ствия   и   т.   п.)   то общее, что делает возможной саму антитетичиость: в слу­чае речи и письма это «архиписьмо» как предусловие всякой речи и пись­ма, всех вообще дискурсивных разли­чений в культуре. Внутри поля воз­можностей, где нет четко очерчен­ных дисциплин, где соседствуют фраг­менты истории и моральной фило­софии, эпистемологии и социологии, по­литики и художественной практики (в первую очередь — совр. литерату­ры), означивание становится неожидан­ностью, событием, а не предсказуемым рез-том внутрисистемных взаимодейст­вий. Операции «разборки» и «сбор­ки», или — иначе — деконструкции, в работах Деррида придают П. «методо­логическую» определенность (самого слова «метод» представители П. избега­ют). Гл. задача деконструкции — «раз­дразнить и выманить наружу конфлик­тующие силы означения» (Б. Джонсон), показать в любого рода текстах значи­мость элементов внесистемных, марги­нальных, т. е. деталей, не замеченных или же осознанно замолченных снача­ла автором текста, а потом читате­лями, к-рые оставили нам свидетельст­ва своих прочтений в виде собствен­ных текстов. Так, всякий текст живет среди откликов, «перекличек», «приви­вок», «следов» одного текста на др. След важнее и первичнее любой сис­темы: это отсрочка во времени и про­межуток в пространстве; отсюда столь существенный для Деррида глагол «differer», означающий одновремен­но «различать» и «отсрочивать» и соответствующий неографизм «differ-Апсе» («различАние»), Все эти наруше­ния структурности и системности — следы пространственных «кочевий» («номадизм» Делёза / Гваттари} — на­водят на мысль, что структура либо не существует вовсе, либо она сущест­вует, но не действует, либо, наконец, действует, но в столь измененном виде, что именно «поломка», а не «пра­вильное» ее функционирование стано­вится «нормой». Система размыкается и «входит в контекст», приобретая тем . самым то «внешнее» измерение, к-рое в структурализме целиком устранялось в пользу внутр. грамматики взаимо­связанных  элементов.   Поскольку  кон может безгранично расширяться, постольку зависящее от контекста зна­чение оказывается совершенно неопре­деленным. Под давлением контекста в тексте   размываются   границы   «внешнего» и «внутреннего»: на их место у Дерридн и Делёза приходят многооб­разные мыслительные эксперименты с пространством — всевозможные «складки»,     «выпуклости-вогнутости»,  «вывернутые    наизнанку    полости»    и  проч. Происходят и др. деформации принципа структурности: напр., произ­вольность   знака   уничтожается   парадоксальным утверждением «изначаль­ного мимесиса» (Деррида), динамикой взаимообмена «подобий» (Бодрийар), хотя «миметические» отношения уста­навливаются не между «текстом» и «жизнью», а между разл. текстами и составляющими их элементами. В противовес исключению субъекта в структурализме П. выдвигает тезис о «включенности» («загрузке» или «ин­вестировании», подобно вложению ка­питалов) желаний субъекта в процесс означения; на первый план иногда выходит даже внесистемная логика «воображения» (Касториадис). П. в сравнении со структурализмом пол­ностью меняет ось опорных усилий в процессе чтения. Для П. объективность, метод, научность не имеют значения и не выступают как искомые цели. В силе остается характерный и для структурализма «смертный приговор» референции (Бодрийар) и самый реши­тельный протест против репрезентации,  представления как основы всего зап. мышления. Но к этим двум отрица­ниям добавляется  новое. Это отрицание понятия, концептуальности: понятие отныне уже не может претендовать на схватывание объекта, осмысление реальности; нет и не может быть та­кого «метауровневого» повествования («нарратива»), к-рое было бы способ­но охватить обществ, состояние и тем более— его динамику (Лиотар). Сообразно с таким а-концептуализ­мом меняется характеристика человека в П. Если структуралистский субъект был прежде всего «функционером символического порядка», носителем и защитником знания, то субъект в П.—«безумец, колдун, дьявол, ребенок, художник, революционер, шизофре­ник», он — «слуга беспорядка», ру­пор стихий, превосходящих систему, его цель — «свести с ума структура­лизм, культуру, общество, религию, психоанализ» (Делёз, Гваттари, Ф. Бер-сю). П., однако, не ограничивается чистым отрицанием структурализма. П. дает доступ к уровням, полностью исключавшимся из рассмотрения в структурализме. Если в триаде Лака­ на «реальное — воображаемое — символическое» реальное вовсе «исклю­чено из игры», воображаемое трак­туется как сфера субъекгивных иллюзий, а символическое (бессознатель­ный мир означающих) господствует над всем остальным (именно оно, по Лакану, дает доступ к подлинной объек­тивности того или иного социокультур­ного предмета), то в П. все обстоит иначе: всеми мыслимыми и немыслимы­ми средствами субъект прорывается к реальности, к уровню «бытия жела­ний». Символическое, означающее отри­цаются— они агрессивны и навязыва­ют человеческим желаниям чуждые им расщепления, сковывают их «ошейни­ком». «Невозможное реальное» Лакана становится у Делёза и Гваттари маши­ной, производящей желания, а символи­ческое — извращенным, ложнотеатра-лизованным (мифы, трагедии, Эдип в рамках семейной «сцены») изображени­ем бессознательного. Для Г. Лардро и К. Жамбе лакановское символичес­кое — это «речь метра», «дискурс влас­ти». Подлинно бессознательное, со­гласно П., чистая абстракция — оно нефигуративно и несимволично. Не­смотря на явный противонаучный пафос и введение своеобразной неовиталис-тской схематики (напоминающей о Ницше, Бергсоне, Хайдеггере), проти­вопоставляемой знанию, проблематиза-ция системы в рамках П. все же не ли­шена системности и может функцио­нировать как знание, а также истол­ковываться в эпистемологическом клю­че, как бы против этого ни возража­ли сами постструктуралисты. Если за­нять по отношению к П. внешн. позицию и поставить под сомнения нек-рые его проблематизации, то ока жется, что проекты структурализма и П. связаны гораздо теснее, чем это по­началу заметно. В самом деле, ведь и в горизонте структуралистской грамма­тики могут проявиться отклонения, исключения, маргиналии (будь то «бе­зумие», «тюрьма» или «табу»), а в горизонте П.— регулярности, хотя об­наруживаются они не на уровне от­дельных текстов или действий, а на уровне более широких — междутексто­вых — пространств. Т. обр., П. выгля­дит как попытка отказа от структу­рализма при невозможности его дейст­вительного преодоления. В самом деле, фундаментальная критика структура­лизма предполагает выяснение преде­лов применимости понятия структуры, однако в П. этого нет. П. заостряет вопрос о путях и судьбах философии. Лишившись гарантий и априорных кри­териев, философия, однако, заявила о себе как конструктивная сила, непо­средственно участвующая в формиро­вании новых культурных объектов, но­вых отношений между разл. областями духовной и практической деятель­ности. Ее новая роль не может быть понята до конца, пока не пережит до конца этот опыт. Нерешенным, но крайне существенным для ее судьбы остается вопрос: можем ли мы оспо­рить, проблематизировать разум иначе как в формах самого разума? можем ли мы жертвовать развитой, концеп­туально проработанной мыслью ради зыбкой, лишь стремящейся родиться мысли — без образов и понятий? В лю­бом случае перед нами простирается важная область приложения умствен­ных усилий: спектр шансов открытого разума. К этому выводу приходит анализ необычной, своеобразной — и всячески подчеркивающей свое своеобразие — мыслительной практи­ки П.

Автономова H. C.

Если вы заметили в тексте ошибку, выделите её и нажмите Ctrl+Enter.

© 2001-2016 Московский физико-технический институт
(государственный университет)

Техподдержка сайта

МФТИ в социальных сетях

soc-vk soc-fb soc-tw soc-li soc-li
Яндекс.Метрика