Одним из главных принципов уникальной «системы Физтеха», заложенной в основу образования в МФТИ, является тщательный отбор одаренных и склонных к творческой работе представителей молодежи. Абитуриентами Физтеха становятся самые талантливые и высокообразованные выпускники школ всей России и десятков стран мира.

Студенческая жизнь в МФТИ насыщенна и разнообразна. Студенты активно совмещают учебную деятельность с занятиями спортом, участием в культурно-массовых мероприятиях, а также их организации. Администрация института всячески поддерживает инициативу и заботится о благополучии студентов. Так, ведется непрерывная работа по расширению студенческого городка и улучшению быта студентов.

Адрес e-mail:

Три эссе К.Г. Честертона

  Гилберт Кит Честертон (1874–1936)

(1) О ЧТЕНИИ

Главная польза от чтения великих писателей не имеет отношения к литературе, она не связана ни с великолепием стиля, ни даже с воспитанием наших чувств. Читать хорошие книги полезно потому, что они не дают нам стать "истинно современными людьми". Становясь "современными", мы приковываем себя к последнему предрассудку; так, потратив последние деньги на модную шляпу, мы обрекаем себя на старомодность. Дорога столетий усеяна трупами "истинно современных людей". А литература - вечная, классическая литература - непрерывно напоминает нам о немодных истинах, уравновешивающих те новые взгляды, которым мы могли бы поддаться.

 Время от времени (особенно в беспокойные эпохи вроде нашей) на свете появляются особые веяния. В старину их звали ересями, теперь зовут идеями. Иногда они хоть чем-нибудь полезны, иногда целиком и полностью вредны. Но всегда они сводятся к одной правде или, точнее, полуправде. Так, можно стремиться к простой жизни, но не стоит забывать ради нее о радости или о вежливости. Еретики (или фанатики) - не те, кто любит истину слишком сильно; истину нельзя любить слишком сильно. Еретик - тот, кто любит свою истину больше, чем Истину. Он предпочитает полуправду, которую отыскал сам, правде, которую отыскали люди; он ни за что не хочет понять, что его драгоценный парадокс связан с дюжинами общих мест и только все они, целиком, составляют мудрость мира.

 Иногда такие люди суровы и просты, как Толстой; иногда по-женски болтливы и чувствительны, как Ницше; иногда умны, находчивы и отважны, как Шоу. Они всегда возбуждают интерес и нередко находят последователей. Но всегда и всюду в их успех вкрадывается одна и та же ошибка. Все думают, что они открыли что-то новое. На самом же деле нова не сама идея, а полное отсутствие других, уравновешивающих ее идей. Очень может быть, что ту же самую мысль мы найдем во всех великих классических книгах от Гомера и Вергилия до Филдинга и Диккенса; только там она - на своем месте, другие мысли дополняют ее, а иногда опровергают. Великие писатели не отдали должного нашим модным поветриям не потому, что до них не додумались, а потому, что додумались и до них, и до всех ответов на них.

 Если это все еще не ясно, приведу два примера. Оба они связаны с тем, что модно сейчас и в ходу среди смелых, современных людей. Всякий знает, что Ницше проповедовал учение, которое и сам он, и все его последователи считали истинным переворотом. Он утверждал, что привычная мораль альтруизма выдумана слабыми, чтобы помешать сильным взять над ними власть. Не все современные люди соглашаются с этим, но все считают, что это ново и неслыханно. Никто не сомневается, что великие писатели прошлого - скажем, Шекспир - не исповедовали этой веры потому, что до нее не додумались. Но откройте последний акт "Ричарда III", и вы найдете не только все ницшеанство - вы найдете и самые термины Ницше. Ричард-горбун говорит вельможам:

 Что совесть? Измышленье слабых духом,
Чтоб сильных обуздать и обессилить.


 Шекспир не только додумался до ницшеанского права сильных - он знал ему цену и место. А место ему - в устах полоумного калеки накануне поражения. Ненавидеть слабых может только угрюмый, тщеславный и очень больной человек - такой, как Ричард или Ницше. Да, не надо думать, что старые классики не видели новых идей. Они видели их; Шекспир видел ницшеанство, он видел его насквозь.

 Приведу другой пример. Бернард Шоу в своей блистательной и честной пьесе "Майор Барбара" бросает в лицо прописной морали один из самых яростных вызовов. Мы говорим: "Бедность не порок". Нет, отвечает Шоу, бедность - порок, мать всех пороков. Преступно оставаться бедным, если можешь взбунтоваться и стать богатым. Тот, кто беден, - малодушен, угодлив или подл. По некоторым признакам и Шоу, и многие его поклонники отводят этой идее большую роль. И как обычно, нова эта роль, а не идея. Еще Бекки Шарп говорила, что нетрудно быть хорошей за 1000 фунтов в год и очень трудно - за 100 фунтов. Как и в предыдущем случае, Теккерей не только знал такой взгляд - он знал ему цену. Он знал, что это придет в голову умному и довольно искреннему человеку, абсолютно не подозревающему обо всем том, ради чего стоит жить. Цинизм Бекки, уравновешенный леди Джейн и Доббином, по-своему остроумен и поверхностно правдив. Цинизм Андершафта и Шоу, провозглашенный со всей серьезностью проповеди, просто неверен. Просто неверно, что очень бедные люди подлее или угодливее богатых. Полуправда остроумной Бекки стала сперва причудой, потом поветрием и наконец - ложью.

 И в первом, и во втором случае можно сделать один и тот же вывод. То, что мы зовем "новыми идеями", чаще всего - осколки старых. Не надо думать, что та или иная мысль не приходила великим в голову: она приходила и находила там много лучших мыслей, готовых выбить из нее дурь.

 

(2) В ЗАЩИТУ ОБЕТОВ

Если бы солидный современный человек в цилиндре и во фраке торжественно поклялся перед сослуживцами и приятелями пересчитать листья на каждом третьем дереве парка; прыгать до Сити каждый четверг на одной ноге; собрать триста одуванчиков на лужайке, принадлежащей любому, кто носит фамилию Браун; держать тридцать один час подряд правой рукой левое ухо; пропеть имена всех своих теток на верху омнибуса или сделать еще что-нибудь в этом духе, его назвали бы сумасшедшим, а может, из деликатности, - <художественной натурой>. Однако обеты эти ничуть не удивительней тех, которые давали в былые времена не только фанатики, но и мудрецы, короли, поэты, священники. Один из них, по преданию, поклялся сковать цепью две огромные скалы, и цепь эта долго висела в память о его обете; другой обещал дойти до Святого города с завязанными глазами - и умер в пути. Ни малейшей поверки разума обеты  их не выдерживают. Гора, в отличие от собаки, не сбежит без цепи; и не так уж разумно, стремясь к Иерусалиму, мешать себе как можно сильнее.

Если бы кто-нибудь поступил так в наши дни, мы, как я уже говорил, усмотрели бы в его действиях излишнюю тонкость натуры, связанную с декадансом. Но в тех людях не было и тени упадка; они были сильны и жили в отнюдь не упадочное время. Можно сказать, что здоровых людей толкало на эти безумства мракобесие веры. Но нет - в таких земных делах, как любовь и даже распутство, средневековые герои выказывали то же дикое воображение и дикое самопожертвование. Это кажется нам противоречием, и чтобы его объяснить, нужно разобраться в том, что такое обет. Когда же мы разберемся, мы поймем, если я не ошибся, что на редкость разумно и даже мудро давать эти клятвы, а если уж говорить о безумии - безумен, кто не дает их.

Человек, дающий обет, договаривается с самим собой; опасно то, что он договора не выполнит. Теперь, в наши дни, это недоверие к себе возросло во много раз. Мы не даем обета пересчитать листья не потому, что это глупо (сколько мы делаем глупого!), а потому, что знаем: не досчитав и четвертой сотни, мы махнем рукой и пойдем пить чай. Другими словами, каждый из нас боится, что станет, как принято теперь говорить, <другим человеком>.  Страшная сказка о человеке, непрестанно становившемся кем-то другим, - самая суть, душа декаданса. Приводит она к тому невыносимому страху небытия, которым так мучаются декаденты и перед которым сама физическая боль кажется бодрящей. Что может быть ужасней бесконечного лицедейства, когда нет даже самой грязной, самой маленькой комнатки за сценой, где можно побыть самим собой? Однако именно так живет эстет, декадент, поборник свободной любви. Он  непрестанно подвергается опасностям, которые ему не опасны, связывает себя узами, с которыми не считается, бросает вызов врагам, которые ему не страшны, - и называет свободой эту глумливую власть упадочных времен.

Посмотрим теперь на тех, кто давал обеты. Люди эти здраво и естественно выражали величие мгновенья. Человек обещал сковать горы в знак минувшей беды, счастливой любви, мечты или замысла.  Краткий миг, как все великое, становился бессмертным; человек просто не мог не сказать: <Остановись, мгновенье!> Современный эстет знает восторги, но скорей уж он поклянется сковать землю с луной - он ведь не относится к таким мгновеньям всерьез и потому не знает той дерзновенной реальности, в которой самая суть обета.

Мятеж против обета дошел в наши дни и до обета обетов - брака.  Очень занятно слушать отрицающих брак. По-видимому, им кажется, что иго постоянства накидывал на людей бес; тогда как иго это неустанно берут на себя сами влюбленные Любимое словосочетание браконенавистников - идеальный пример противоречия: <свободной любви> не бывает, ибо ни один влюбленный не хочет свободы.  Любовь стремится себя связать, а институция брака лишь льстит человеку, принимая его слова всерьез. Нынешние мудрецы предоставляют влюбленному полную свободу и снимают с него ответственность; но не уважают его, как уважала Церковь, когда писала на небесах его клятву в память о высочайшем мгновении.  Мы даем ему все свободы, кроме одной: он не вправе свою свободу отдать.

В прекрасной пьесе Бернарда Шоу <Волокита> весьма убедительно изображено именно это явление. Чартерис хочет свободной любви, что так же разумно, как <белый негр> или <женатый холостяк>. Он бродит в поисках того восторга, который можно обрести лишь тогда, когда перестанешь бродить. Раньше, скажем - при Шекспире, люди были разумней. Если Шекспир описывает холостяка, тот наслаждается несомненными радостями холостячества - свободой, безответственностью, возможностью перемен. Но у него нет идиота, который стремился бы к свободе, когда движение чьих-то ресниц может и убить, и воскресить его. Восхваляя свободу, поэт ставит любовь на одну доску с долгами; тот же, кто свободен и от того, и от другого, -

Счастливей всех на свете.
Живет он в веке золотом. 
Он курит трубку, пьет свой ром
И не горюет ни о чем,
Беспечен, словно дети.

Это - вполне четкая и достойная мужчины позиция. Но на что влюбленному такая свобода? Он-то знает, что одно мановение руки обратит мир в рай или в застенок. Он слышит древнюю песнь, пережившую сотни философий: <Кто эта блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами?>

Да, нынешние люди не ведают радости, ибо у них всегда остается лазейка. Они хотят получить радость даром. Шовинисты говорят:  <Мы хотим знать гордость победы, но не тяготы битвы; посмотрим, можно ли сидеть на диване и ощущать свое мужество>. Мистики говорят: <Мы хотим знать святость без аскезы; посмотрим, можно ли поклоняться и Деве Марии, и Приапу>. Поборник свободной любви говорит: <Мы хотим отдать себя - и ничего не утратить; посмотрим, можно ли много раз совершать самоубийство>.

Ясное дело, ничего не выходит. Конечно, восторги бывают и у них, но с теми, прежними, им не сравниться. Обет здрав, ибо самообуздание животворит и преображает человека. Мы живем среди малых грехов, уловок и лазеек; но еще увидим пламя, возвещающее о том, что царство трусости пало и человек снова сжигает свои корабли.

 

(3) УПОРСТВУЮЩИЙ В ПРАВОВЕРИИ

 Недавно меня попросили объяснить одно мое странное свойство. Просьба эта предстала предо мной в виде вырезки из очень лестной, хотя и несколько удивленной статьи, напечатанной в Америке. Насколько я понял, автору казалось, что необычно быть обычным, непорядочно - добропорядочным. Я же обычен и добропорядочен в самом прямом смысле слова: я подчинился обычаю, принял добрый порядок, как велит здравый смысл, благодарен за этот мир, ценю прекрасные дары - жизнь и любовь, признаю обуздывающие их законы - рыцарство и брак, разделяю другие традиции и взгляды моей земли и моих предков. Многим непонятно, почему я считаю траву зеленой, хотя вошедший в моду художник написал ее серой; как я терплю дневной свет, когда тринадцать литовских философов, усевшись в ряд, честят его вовсю; с какой стати я, подумать только, предпочитаю свадьбы разводам, а детей - абортам. Не буду сейчас защищать каждый в отдельности эти взгляды, которые разделяет со мной подавляющее большинство живущих ныне и живших прежде. Отвечу сразу на все, и вот почему: мне хочется показать пояснее, что я не из чувствительности защищаю такие вещи. Очень легко прекраснодушно разглагольствовать обо всем этом. Но вот я бросаю читателю вызов: пусть он найдет в моей статье хоть одну слезу. Я придерживаюсь столь странных взглядов не по велению чувств, а по велению разума.

 Скажу больше. Не я, а скептики отдались на волю чувств. Добрая половина наших современных мятежей - просто жалкое преклонение перед молодостью. Мои ровесники, с упоением уверяя, что они "всей душой за молодых", защищают любую прихоть моды. Я же не защищаю, по той самой причине, по какой не крашу волос и не ношу корсета. Модные толки о том, что молодые всегда правы, просто жалкие сантименты. Не буду спорить, они вполне естественны. Всякому приятно смотреть на счастливых молодых людей; но тот, кто возводит это в принцип, страдает излишней чувствительностью. Быть может, вы просто хотите осчастливить побольше народу? Что ж, на свете гораздо больше тех, кому от тридцати до семидесяти. Жертвовать всем во имя молодых - то же самое, что поклоняться богатым: они станут привилегированной сектой, а все остальные - подхалимами. А главное, молодым и так неплохо. Если мы и вправду хотим утешить мир, лучше заняться стариками. Как видите, я ссылаюсь не на чувства, а на факты. Примеров таких много, скажем, рыцарство. Рыцарское отношение к женщине основано не на романтическом, а на самом реалистическом понимании "проблемы пола" - таком реалистическом, что о нем и не напишешь.

 Отмечу, что еще чувствительнее прочих поборники свободной любви. Возьмем хотя бы их слабость к эвфемизмам. Их любимый девиз смягчен и отредактирован, прямо для печати. Они призывают к свободной любви, понимая под этим, скорее всего, "свободу похоти". Однако по своей чувствительности они не могут обойтись без жеманства и воркуют о любви. Мы могли бы разнести их вдребезги, если бы они осмелились говорить так же непристойно и прямо, как действуют. Но я отвлекся. Вернусь к основной теме.

 Те, кого мы зовем интеллектуалами, делятся на два класса: одни поклоняются интеллекту, другие им пользуются. Бывают исключения, но чаще всего это разные люди. Те, кто пользуется умом, не станут поклоняться ему - они слишком хорошо его знают. Те, кто поклоняется, - не пользуются, судя по тому, что они о нем говорят. От этих, вторых, и пошла современная возня вокруг интеллекта, интеллектуализма, интеллектуальной жизни и т. п. На самом деле интеллектуальный мир состоит из кружков и сборищ, где говорят о книгах и картинах (преимущественно новых) и о музыке (наиновейшей). Для начала об этом мире можно сказать то, что Карлейль сказал о человеческом роде: почти все - дураки. Круглых дураков тянет к интеллектуальности, как кошек к огню. Я часто бывал в таких кружках, и всегда несколько участников оказывались гораздо глупее, чем может быть человек. При этом они так и светились от того, что попали в интеллектуальную атмосферу. Я помню почтенного бородатого человека, который, судя по всему, и спал в салоне. Время от времени он поднимал руку, призывая к молчанию, и предупреждал: "Мысль", а потом говорил что-нибудь такое, чего постеснялась бы корова. Наконец, один тихий, терпеливый гость (кажется, мой друг Эдгар Джипсон) не выдержал и крикнул: "Господи, и это, по-вашему, мысль? Нет, вот это?" Надо сказать, такими были почти все мысли, особенно у свободомыслящих.

 Конечно, и тут есть исключение. Умных можно найти даже среди интеллектуалов. Иногда умный и способный человек так тщеславен, что ему приятна и лесть дураков. Поэтому он говорит то, что глупые сочтут умным, а не то, что только умные сочтут правдой. Таким был Уайльд. Когда он изрек, что безнравственная женщина не надоест вовек, он ляпнул чистейшую бессмыслицу, в которой даже и соли-то нет. Всякий мужчина - особенно безнравственный - знает, как может осточертеть скопище безнравственных женщин. Эта фраза - "мысль", то есть то, что надо возвещать, предварительно подняв руку, сборищу не умеющих думать людей. В их бедных темных головах цинизм смутно ассоциируется с остроумием, вот они и восхищаются Уайльдом, когда он, махнув рукой на остроумие, ударяется в цинизм. Однако он же сказал: "Циник знает всему цену, но не знает ценности". Это безупречный афоризм, в нем есть и смысл, и соль. Но если бы его поняли, Уайльда немедленно бы низвергли. Ведь его и возвеличили за цинизм.

 Именно в этом, интеллектуальном мире, где много дураков, немного остроумцев и совсем мало умных, бродит закваска модного мятежа. Из этого мира идет Новая Разрушительная Критика (которую, конечно, свергает наиновейшая раньше, чем она что-нибудь как следует разрушит). Когда нас торжественно извещают, что мир восстал против веры, или семьи, или патриотизма, надо понимать, что восстал этот мир, а вернее, что этот мир всегда восстает против всего. Восстает он не только по глупости и склонности к суете, у него есть причина. Она очень важна; и я прошу всякого, кто намерен думать, тем более - думать свободно, отнестись к ней внимательно хоть на минуту. Вот она: эти люди слишком тесно связаны с искусством и переносят его законы на этику и философию. Это логическая ошибка. Впрочем, как я уже говорил, интеллектуалы неумны.

 Искусство, на наш первобытный взгляд, существует для вящей славы Божьей, а в переводе на современный психологический жаргон - для того, чтобы пробуждать и поддерживать в человеке удивление. Картина или книга удалась, если, заметив после нее облако, дерево, характер, мы скажем: "Я это видел сотни раз и ни разу не увидел". Чтобы добиться такой удачи, естественно и необходимо менять угол зрения - ведь в том-то и суть, что читателя и зрителя нужно застать врасплох, подойти к нему с тыла. Художник или писатель должен осветить вещи заново, и не беда, если он осветит их ультрафиолетовыми лучами, невидимыми для прочих, скажем - темным, лиловым светом тоски и безумия. Но если он поставит такой опыт не в искусстве, а в жизни, он уподобится рассеянному скульптору, который начал бы кромсать резцом лысую голову натурщика.

 Для ясности приведу пример. Теперь принято смеяться над конфетным искусством, то есть над искусством плоским и приторным. И впрямь, нетрудно, хотя и противно, вообразить коробку конфет, на которой розово-голубая девица в золотых буклях стоит на балконе, под луной, с розой в руке. Она может вместо розы судорожно сжимать письмо, или сверкать обручальным кольцом, или томно махать платочком вслед гондоле назло чувствительному зрителю. Я очень жалею этого зрителя, но не соглашаюсь с ним.

 Что мы имеем в виду, когда называем такую картинку идиотской, пошлой или тошнотворной, и даже конфеты не могут настроить нас на более кроткий лад? Мы чувствуем, что и хорошее может приесться, как приедается сладкое. Мы чувствуем, что это не картина, а копия, точнее, копия с тысячной копии, а не изображение розы, девушки или луны. Художник скопировал другого, тот - третьего, и так далее, в глубь годов, вплоть до первых, искренних картин романтической поры.

 Но розы не копируют роз, лунный свет не копирует лунного света, и даже девушка копирует девушку только внешне. Настоящие роза, луна и девушка - просто роза, луна и девушка. Представьте, что все это происходит в жизни; ничего тошнотворного тут нет. Девушка - молодая особа женского пола, впервые явившаяся в мир, а чувства ее впервые явились к ней. Если ей вздумалось встать на балконе с розой в руке (что маловероятно в наше время), значит, у нее есть на то причины. Когда речь идет о жизни, оригинальность и приоритет не так уж важны. Но если жизнь для вас - скучный, приевшийся узор, роза покажется вам бумажной, лунный свет - театральным. Вы обрадуетесь любому новшеству и восхититесь всяким, кто нарисует розу черной, чтобы вы поняли, как темен ее пурпур, а лунный свет зеленым, чтобы вы увидели, насколько его оттенок нежнее и тоньше белого. Вы правы; однако в жизни роза останется розой, месяц - месяцем, а девушки не перестанут радоваться им или хранить верность кольцу. Переворот в искусстве - одно, в нравственности - другое. Смешивать их нелепо. Из того, что вам опостылели луна и розы на коробках, не следует, что луна больше не вызывает приливов, а розам не нужен чернозем.

 Короче говоря, то, что критики зовут романтизмом, вполне реально, более того - вполне рационально. Чем удачней человек пользуется разумом, тем яснее, что реальность не меняется от того, что ее иначе изобразили. Повторяется же, приедается только изображение; чувства остаются чувствами, люди - людьми. Если в жизни, а не в книге девушка ждет юношу, чувства ее - весьма древние - каждый раз новы. Если она сорвала розу, у нее в руке - древнейший символ, но совсем свежий цветок. Мы радуемся прелести девушки или розы, если голова у нас не забита модными изысками; если же забита - мы увидим, что они похожи на картинку с коробки. Если мы думаем только о стихах, картинах и стилях, романтика для нас надуманна и старомодна. Если мы думаем о людях, мы знаем, что они - романтичны. Розы прекрасны и таинственны, хотя всем нам надоели стихи о них. Тот, кто это понимает, живет в мире фактов. Тот, кто думает только о безвкусице аляповатых стишков или обоев, живет в мире мнимостей.

 В этом мире и родился современный скептический протест. Его отцы, интеллектуалы, вечно толковали о книгах, пьесах, картинах, а не о живых людях. Они упорно тащили жизнь на сцену - но так и не увидели жизни на улице; клялись, что в их книгах реализма все больше, - но в их беседах его было все меньше. Они ставили опыты, беспокойно искали угол зрения, и это было очень полезно для дела, но никак не годилось для суждения о законах бытия. Когда они добирались до этики и философии, получался какой-то набор бессвязных, безумных картин. Художник всегда видит мир с определенной точки, в определенном свете, и порой этот свет внезапен, как молния. Но когда наши анархисты принялись освещать этими вспышками человеческую жизнь, получился не реализм, а просто-напросто бред. Определенный художник в определенных целях может писать розу черной, но пессимисты вывели из этого, что красная роза любви и бытия так черна, как ее малюют. Определенный поэт в определенных целях может назвать луну зеленой - и философ тотчас же торжественно заявит, что луна кишит червями, как зеленый сыр.

 Да, что-то есть в старом добром призыве "искусство для искусства". Правда, понять его надо чуть иначе: пусть люди искусства занимаются своим искусством. Каковы бы ни были законы человеческой жизни, вряд ли они меняются с каждой модой на рифмы или на брюки. Эти законы объективны, как чернозем или прилив, а вы не освободитесь от приливов и чернозема, объявив старомодными розу и луну.

 Я не меняю взгляда на эти законы, потому что так и не понял, с чего бы мне их менять. Всякий, кто слушается разума, а не толпы, может догадаться, что жизнь и теперь, как и во все времена, - бесценный дар; доказать это можно, приставив револьвер к голове пессимиста. И здравый смысл, и жизненный опыт говорят нам, что романтическая влюбленность естественна для молодости, а в более зрелые годы ей соответствуют, ее продолжают супружеская и родительская любовь. Тех, кого заботит правда, а не мода, не собьет с толку чушь, порожденная раздражительностью и распущенностью. Те же, кто видит не правду и ложь, а модное и немодное, - несчастные жертвы слов и пустой формы. Их раздражают бумажные розы, и они не верят, что у живой розы есть корни; не верят они и в шипы - пока не вскрикнут от боли.

 А все дело в том, что современный мир пережил не столько нравственный, сколько умственный кризис. Смелые Современные Люди смотрят на гравюру, где кавалер ухаживает за дамой в кринолине, с той же бессмысленной ухмылкой, с какой деревенский простак смотрит на чужеземца в невиданной шляпе. У них хватает ума только на то, чтобы подметить: теперь девушки современно стригутся и ходят в коротких юбках, а их глупые прабабки носили букли и кринолины. Кажется, это вполне удовлетворяет их неприхотливый юмор. Снобы - незамысловатые существа, вроде дикарей. Вернее, они похожи на лондонского зеваку, который хохочет до упаду, услышав, что у французских солдат синие куртки и красные рейтузы, а не красные куртки и синие рейтузы, как у нормальных англичан. Я не меняю ради них своих взглядов. Стоит ли?

__________________________________________________________

Источник 1     Источник 2     Источник 3

О Честертоне: http://www.chesterton.ru/

 

Если вы заметили в тексте ошибку, выделите её и нажмите Ctrl+Enter.

© 2001-2016 Московский физико-технический институт
(государственный университет)

Техподдержка сайта

МФТИ в социальных сетях

soc-vk soc-fb soc-tw soc-li soc-li
Яндекс.Метрика