Адрес e-mail:

Светлый день великой радости

Мы благодарны тем, кто воевал и своим трудом ковал победу. 
В годы Великой Отечественной Войны многие будущие сотрудники и выпускники МФТИ внесли свой вклад в общую победу. Их подвигам и жизни в военные годы посвящено немало глав в книгах. Мы собрали некоторые воспоминания о тех нелегких годах и о тех людях, которым мы обязаны победой. 

Николай Васильевич Карлов, ректор МФТИ 1987-1997 г., выпускник ФТФ МГУ 1951 г. Воспоминания из книги «Sapero aude/Дерзаю знать» Н.В. Карлова

Karlov2.jpg
…Девятое мая в Москве было изумительно. День был звонким и прозрачным. Яркое солнце, на небе ни облачка и толпы радостных людей повсюду. Мне идет 16-й год. Я тогда никак не мог понять слез мамы, которая, как оказалось, почему-то с трепетом ждала достижения ее сыночком призывного возраста. В войну этот возраст составлял 17 лет. 

Я не могу, да и не смею писать о Дне Победы что-либо еще. Писать об этом святом дне шутливо – большой грех, писать серьезно, не впадая в ложную патетику – очень трудно. Поэтому я ограничусь простым повторением сказанного: я запомнил этот день звонким и прозрачным, светлым днем великой радости… 

…В 1943 году в Москве для меня основным, всеобъемлющим ощущением был голод. Иждивенческой карточки с ее 400 граммами хлеба для 14-летнего парня вологодских статей резко не хватало. Два раза я падал в голодный обморок. Оба раза в метро, при подходе поезда, почему-то не вперед, под подходящий поезд, а назад, навзничь, на платформу…

Я собирал молодую лебеду и крапиву, а мать делала из этой травы лепешки. Родители их ели, а я не мог, меня тут же выворачивало наизнанку. С голодухи, ради рабочей карточки (800 граммов хлеба ежедневно, 1 килограмм сахара в месяц, жиры и крупа, не помню, сколько), я пошел работать на завод №115 Народного комиссариата авиационной промышленности. Все лето я там проработал в бригаде электриков сборочного цеха. Это не только спасло мне жизнь, но и многому меня научило. 

Во-первых, свои продовольственные карточки, но не хлебные, я сдавал в столовую ОРСа (отдела рабочего снабжения) завода, в обмен на что получал ежедневно, кроме воскресений, регулярное трехразовое горячее питание. Когда из цеха в тир на пристрелку выкатывали новый самолет, начальник мальчишкам вроде меня и отличившимся рабочим выдавал талончики УДП (усиленное дополнительное питание) на дополнительный обед. Это было счастье, к сожалению, редкое счастье. 

Во-вторых, научился работать в коллективе и понял, точнее говоря, прочувствовал механику руководства небольшим коллективом людей одной профессии. Понял я эту механику много позднее, но увидел ее в действии в обнаженной форме именно тогда. И это мне пригодилось в дальнейшем. 

В-третьих, я научился конкретному делу, а именно искусству пайки. Моя задача была провести через весь фюзеляж машины, от бензобаков до хвостового костыля заземляющую линию в виде тонкой полоски тщательно пропаянной латунной фольги. До сих пор в ушах звучит голос мастера: «Как ты паяешь? Ты здесь не залудил, ты здесь насрал! Зачисть, прогрей, проканифоль, дай припою растечься …и т.д.».

В-четвертых, научился уважать конкретного рабочего человека, зная как негативные, так и позитивные стороны его натуры. 

Воспоминания из книги очерков «Я - Физтех»

Внутреннее состояние страны также было далеко не благополучным. Достаточно напомнить тяжелейшие людские потери только что закончившейся войны. Промышленность Европейской части страны и города лежали в развалинах. Продовольственное положение было предельно тяжелым. Карточная система распределения там, где она функционировала, еле-еле покрывала минимальные биологические потребности людей. Но преобладающими были дух оптимизма, гордость победителей в самой тяжелой в истории Отечества войне, живое чувство осознанного патриотизма. Именно это и предопределило многие из последующих успехов. 

В 1945 году находилась наша страна в форс-мажорных обстоятельствах победителя в самой тяжелой из войн России, но победителя, стоящего перед жесточайшим технологическим вызовом. Создание Физтеха П.Л. Капицей и И.В. Сталиным отвечало этому вызову. 

Никита Николаевич Моисеев, первый декан ФУПМ (1969 – 1977 г.). Воспоминания из книги очерков «Я - Физтех» об Иване Федоровиче Петрове

mois300.jpg
Я начал работать на аэромеханическом факультете, где была кафедра Лаврентьева, а через год мне предложили стать деканом этого факультета. Тогда наш факультет, превращаясь в кузницу кадров для аэрокосмической промышленности, развивался очень быстро. По существу, все наиболее секретные и все наиболее закрытые организации этой области оказались нашими базовыми институтами. Для них мы готовили кадры; естественно, декан оказывался в курсе «святая святых» наших оборонных задач — он должен был иметь закрытую форму № 1. 

У меня же была форма № 2, она давала право работать на Физтехе, но преподавать только общие дисциплины. Соответствующие анкеты для оформления формы №1 были заполнены, и все это ушло наверх. 

Проходит месяц, другой, третий — ответа нет. А я работаю, и это прямое нарушение всех правил секретности. В то время, был такой проректор — С.А. Шумовский. Он очень нервничал: «Как же так, как же так, может быть, Вы подадите заявление об уходе?» И однажды я пришел к Ивану Федоровичу и сказал: «Я думаю, у Вас могут быть неприятности, если я буду долго деканом факультета. Впрочем, я уже так напитался всей этой секретностью, что теперь знаю все на свете, но тем не менее: правила игры должны выполняться, и я не хочу Вас подводить». 

Иван Федорович меня подробно расспросил о моей военной биографии, очень подробно. И ничего не ответил. Прошло некоторое время — я получаю допуск нужной формы. Я снова пошел к Ивану Федоровичу: «Как же это так? Так долго не давали, все сроки прошли, а потом вдруг неожиданно дали». И он мне рассказал о причине задержки. 

Во время войны я был инженером авиационного полка. Причем, я был все время в одном полку. Дивизии менялись, а полк оставался. Значит, я был всегда у всех на виду. Но тем не менее, нашим «особняком» (так называли начальника особого отдела) была написана на меня кляуза. Не буду рассказывать о поводе — все это было абсолютной чушью. Тем не менее, существовал донос, по логике которого меня должны были арестовать. Я подозревал это, но мне в голову не приходило, что там было написано. Потом, уже имея допуск, я встретился с одним моим большим другом, ныне покойным, летчиком-испытателем, полковником Владимиром Николаевичем Кравченко, с которым прослужил всю войну. Я спросил: «Володь, почему же меня тогда не посадили?». А он говорит: «Наверное, норма на отлавливание шпионов была уже выполнена». Думаю, это был наиболее правильный ответ. 

Иван Федорович, зная все ходы и выходы, поехал на Лубянку сам, нашел соответствующего генерала и попросил найти мое досье. Люди, с которыми был я на фронте: и командир полка, и командир дивизии, и другие — все были еще живы, все занимали тогда достаточно высокое положение, и ничего не стоило, конечно, проверить этот донос. Что и было сделано. Все выяснилось, и мне дали нужную форму. 

Потом мне приходилось ездить и на полигон, и участвовать в разных очень закрытых акциях, при этом имея разрешение на поездки за границу. То есть я получил, как говорится, максимум доверия. Все это для меня сделал Иван Федорович. Вот так он себя вел по отношению к людям, которых он считал нужными и полезными для работы. Надо сказать, что мой случай не единичный. Подобная история произошла и с Келдышем. Мстислав Всеволодович, лично мне говорил, что многим обязан Ивану Федоровичу Петрову. 

Виктор Николаевич Тростников, выпускник МФТИ 1954 г. Воспоминания из книги очерков «Я - Физтех»

Это было в день Красной Армии. Нас собрали в актовом зале. На возвышении, как и положено, сидел за столом президиум. В его составе мы с удивлением увидели нашего завхоза Коваленко. Мы знали, что он был на фронте, но тогда все взрослые мужчины там были, так что тогда этого было далеко недостаточно, чтобы сесть рядом с деканом и академиками. Дело прояснила другая неожиданность: присмотревшись, мы разглядели на груди завхоза звезду Героя Советского Союза, которую он раньше не носил. Оказалось, он был тот самый Коваленко, который воевал на Северном фронте в четверке легендарного Сафонова — по мнению многих специалистов, лучшего летчика всей Отечественной войны. Правда, он сбил меньше самолетов противника, чем Кожедуб или Покрышкин, но ведь они воевали до самого сорок пятого, а он погиб в сорок втором, а на тот момент он намного опережал всех истребителей по числу звездочек на своем фюзеляже. Кстати, именно звено Сафонова, как самое грамотное в профессиональном отношении, осваивало первые поступившие к нам из Америки «аэрокобры». 

Коваленко предоставили слово, и он рассказал много такого, что я очень хотел бы восстановить в памяти полностью, но это невозможно. Тогда диктофоны еще не были в ходу, о стенографистках тоже никто не позаботился, так что этот отчет живого свидетеля потрясающих событий сохранился лишь в частичном и искаженном временем виде в памяти тех, кто его слышал почти полвека тому назад… …

Морской путь от Северной Америки до Мурманска имел тогда огромное военное значение: по нему в Советский Союз, изнемогающий от титанической схватки с Германией, шла существенная стратегическая помощь — военная техника, продовольствие, одежда, медикаменты и многое другое. Разумеется, противник прилагал все усилия, чтобы перекрыть нам этот кислород, делая главную ставку на свой лучший в мире подводный флот. 

После того, как множество английских и американских кораблей было торпедировано, союзники стали применять тактику плавучих городов, прозванных «конвоями»: несколько десятков транспортов сплачивалось в компактную группу, и они шли в окружении крейсеров, эсминцев и противолодочных кораблей-охотников, а над этой армадой барражировали боевые самолеты. Наши летчики перенимали охранную службу у американцев где-то над Гренландией и оттуда несли ее до самого пункта назначения. 

Это произошло на закате. Конвой был атакован немецкой эскадрой, началась перестрелка. Чтобы подавить огневую мощь флагманского линкора врага, наши штурмовики стали заходить на бомбометание, а для прикрытия их от «Мессершмидтов» были введены в бой и наши истребители. Увидев над собой самолеты русских, линкор открыл ураганный огонь из зенитной артиллерии, и один из истребителей был сбит. Летчик выбросился с парашютом и сел на воду в спасательной надувной лодке. Через минуту первые охранные корабли конвоя начали проходить от него на расстоянии пятидесяти метров. Моряки отчетливо рассмотрели пилота и узнали в нем Сафонова, которого не просто любили, а клялись его именем. Он был цел и невредим и тоже видел лица знакомых ему ребят. Они смотрели друг другу в глаза, и этот взгляд был прощальным: расстояние между ними быстро увеличивалось. Затем то же самое повторилось с другими кораблями, и мимо сидящего на воде героя прошел весь эскорт, а через четверть часа все суда растворились в безбрежной морской дали, и Сафонов остался один в холодном океане, который быстро начал темнеть и погружаться в ночь. 

Сейчас каждый, кто узнает об этом, начинает возмущаться: а почему же Сафонова не попытались спасти, не вытащили его на борт? Приходится разъяснять, что для этого пришлось бы остановить весь конвой, так как любой отдельный корабль, задержавшийся из-за спасательной операции, тут же был бы уничтожен идущей по пятам немецкой эскадрой, а остановка всего конвоя, помимо того, что была сопряжена с громадными техническими трудностями, могла сорвать весь график движения плавучего города, что имело бы непредсказуемые последствия. 

Конечно, после такого разъяснения, вопрос снимается, но задается он сегодня обязательно. Мы просто не можем его в наше время не задать, поскольку нам постоянно внушают, что высшей ценностью мироздания является человеческая жизнь. А вот когда мы слушали рассказ Коваленко, ни у кого такого вопроса не возникло, ибо только что кончившаяся война приучила нас к мысли, что жизнь отдельного человека — ничто по сравнению с интересами народа и государства, и если человеку нужно умереть, чтобы эти интересы не пострадали, то это даже не жертва, а самое естественное дело. 

Иван Федорович Петров, ректор МФТИ (1951-1962 г.), генерал-лейтенант авиации. Воспоминания из книги очерков «Авиация и вся жизнь»

petrov_if.jpg
К полудню первого дня войны в результате массированных ударов по аэродромам и последовавших за этим воздушных боях потери наших ВВС приграничных округов составили 1200 самолётов (из них около 900 были уничтожены на аэродромах). Удары фашистской авиации по аэродромам продолжались и в последующие дни. А так как на каждый самолёт у нас приходилось по 2 экипажа, то в первые же дни войны около 6000 лётчиков остались без машин. Мне было поручено сформировать из них новые авиачасти. Переформирование проводилось под г. Горьким. Размещались мы все там (даже командный состав) в поле, в землянках. Так как большинство лётчиков летали раньше на самолётах устаревших типов, то теперь инструкторы НИИ ВВС учили их управлять новыми машинами, серийный выпуск которых начали осваивать заводы. Вновь сформированные полки незамедлительно отправлялись на фронт, где их очень ждали. 

Большое число лётчиков, оставшихся без машин, и их высокая подготовка позволяли подбирать достаточно опытные экипажи, способные в совершенстве владеть новыми самолётами. Проблема была в другом: не доставало инженеров, способных грамотно эксплуатировать эту технику. В эксплуатационно-технической службе авиачастей в основном (на 90%) были практики, не имевшие специального образования. Проблема эта сразу же обострилась с началом войны, когда новые самолёты нужно было готовить к выполнению боевых операций и ремонтировать после воздушных боёв. Кому можно было вручить эту сложную, эффективную и пока ещё остродефицитную технику, столь необходимую на фронте? 

Тут кто-то и подал мне идею: на строительстве оборонительных сооружений вокруг Москвы (в основном, рытье противотанковых рвов) работают студенты вторых-четвертых курсов технических вузов и даже их преподаватели. Эти полторы тысячи человек технически образованны, и через полтора-два месяца подготовки из них можно будет получить специалистов по эксплуатации новой авиационной техники. 

На одном из заседаний Политбюро, на котором мне довелось присутствовать, очень бурно обсуждался вопрос о количестве оборонительных поясов на подступах к Москве. К. Е. Ворошилов считал, что достаточно будет одного, но мощного пояса. Сталин настаивал на сооружении трех поясов. Поэтому я понимал, что вопрос о снятии полутора тысяч человек со строительства этих поясов может решить только Сталин. Я написал ему письмо с обоснованием необходимости такой акции. При личном докладе этого вопроса Сталину я сказал, что мы пока ещё сильно отстаем от немцев по количеству выпускаемых самолётов, что необходимо бережно относиться к каждому экземпляру нового самолёта и для продления срока эксплуатации его должны обслуживать грамотные люди. В тот же день Сталин отдал распоряжение об отзыве студентов и преподавателей втузов со строительства оборонительных сооружений под Смоленском. (А на другой день территорию, на которой велось сооружение внешнего кольца противотанковых рвов, заняли немцы. Что было бы с людьми, «вооруженными» кирками и лопатами, если бы они остались там?) Многие студенты из этой группы продолжили учебу в своих вузах, 17 человек были отобраны в НИИ ВВС, где под руководством инженеров стали изучать новые самолёты. После соответствующего экзамена они были направлены на базы формирования авиационных полков. Шестьдесят два человека проходили спецкурсы по подготовке инженеров авиаполков, организованные в нескольких вузах. 

Лазаревич Галина Наумовна, «мама Галя», как ласково ее называют на ФФКЭ, проработала 40 лет на Физтехе. Отрывок из интервью

лазаревич.jpg
Когда началась война, мне было 13 лет. 22 июня мы получили от брата, который учился в Ленинградском военном училище, письмо. Он сообщал об окончании учебы. В это время по радио передали о начале войны. Страшный шум раздался по всему посёлку. Дом у нас был на Минском шоссе, и мы увидели на дороге неожиданно возникшую вереницу грузовых автомобилей. 

Во всём посёлке слышались крик, плачь и грохот. По радио объявили: «Всем военнообязанным явиться в военкомат». Трое старших братьев сразу туда пошли. Вернулись и сказали: «Нас забирают в армию». И уехали. На следующий день мы пошли в военкомат узнать, куда же их направили, а нам ответили: «Пока неясно. Ждите писем». В доме остались мама, папа, я и сестра и двумя детьми. 

Через несколько дней учащихся с 5 по 10 классы вызвали в школу и объявили о том, что для помощи взрослым школьников будут закреплять к объектам. Нас, четырёх подружек, направили в больницу, которая открылась в общежитии. Там мы каждый день трудились: мыли полы, писали письма родственникам раненных. Когда начались страшные бомбёжки, стали гореть дома, появилось много раненых. Мы собирали их по улицам и отвозили в больницу. 

С 1 сентября начались занятия. Мы продолжали ходить в больницу: по два часа проводили в ней, три часа учились, и больше двух часов дежурили на крышах - сбрасывали «фугаски». А мальчишки ещё рыли в земле окопы и бомбоубежища. Однажды на крыше я получила два ранения в голову и упала полумёртвая на землю. Нашли меня в луже крови с разбитой головой. После этого я пробыла в коме более недели. 

…Настала зима, был страшный мороз 41 градус. По радио передают: «Враг находится уже близко к нашему посёлку». В начале января раздался такой жуткий грохот, что мы решили, будто что- то взорвалось совсем рядом. Когда всё стихло, то увидели немцев на мотоциклах и автомобилях. Так они заняли наш посёлок Уваровка. 

На следующий день к нам в дом пришли оккупанты в чистой и аккуратной форме. С ними была русская переводчица, которая сказала, что в нашем доме будет находиться немецкая комендатура, велела забрать свои вещи и уйти. Дом у нас был на большую семью, добротный, находился рядом с шоссе, в самой середине посёлка. Нашу семью переселили в пристройку, где готовили корм для скота. 

Во время оккупации посёлка фашисты ловили партизан, казнили их на наших глазах. Однажды к нам в пристройку пришла русская переводчица, которая сдружилась с нашей мамой, и сказала ей, чтобы мы набрали еды в карманы и бежали. Совсем скоро сюда придут эсэсовцы, им приказано посёлок весь сжечь, детей и пожилых убить, а молодёжь отправить в Германию. На железной дороге для этого уже стояли поезда. Переводчица проводила нас до леса, как будто погулять. Отец остался дома для отвода глаз. 

В лесу мы уже сами пришли к знакомой канаве, где раньше останавливались грибники и рыболовы. Расчистили снег, набросали еловых веток, и нырнули туда. Около трёх суток пролежали там полностью обмороженные: за это время враги уже уничтожили всю Уваровку. К большому счастью, наш отец остался жив и пришел за нами с русскими солдатами. Погрузили нас в машину, а затем посадили в «теплушку» — деревянный вагон, в котором мы целый месяц ездили. Нас привезли в Кировскую область и поселили в бараке, который использовался как больница. Там мы заболели тифом. Холод был такой, что спать невозможно: ложились в одежде. Наконец папа, который остался в Уваровке, находит нас и перевозит в Лианозово. Там жила сестра с сыном, мы у ней и поселились. Здесь же и встретили Победу. В ночь с 8 на 9 мая 1945 года почему-то не было слышно бомбёжек. И вдруг все стали кричать: «Война закончилась!». Мы босиком, в ночных рубашках, бросились на улицу, стали обнимать и целовать друг друга. Радость эту не описать словами! 



Если вы заметили в тексте ошибку, выделите её и нажмите Ctrl+Enter.

МФТИ в социальных сетях